79533 (763627), страница 11

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 11)

С великой болью всматривается возвращающийся обратно в обыденную и суровую жизнь герой в лицо возлюбленной, и оно до конца остается прекрасным:

Спит она, улыбаясь, как дети, - Ей пригрезился сон про меня. ...И тихонько задернул я полог, Чтоб продлить очарованный сон.

Возлюбленная спит, "очарованный сон" ее не нарушен. Но горькая драма прощания все равно звучит в поэме:

...спускаясь по камням ограды, Я нарушил цветов забытье. Их шипы, точно руки из сада, Уцепились за платье мое.

Еще тяжелее горечь финала поэмы. Возвращение героя запоздало, - как во многих сказках, дни, проведенные в волшебном краю, обернулись земными годами24, и, как тяжкий укор, встречает его на берегу проржавевший лом, словно меч, брошенный на месте проигранной битвы.

Размышляя над финалом поэмы, вспоминаешь слова Блока, сказанные по другому поводу: "Во всяком случае, этому месту надо дать ту же двойственность, которая свойственна всем великим произведениям искусства" (VI 467).

Любопытно сравнить "Соловьиный сад" со стихотворением Валерия Брюсова "Побег". Ему предпослан эпиграф из более ранних стихов того же автора: "И если, страстный, в час заветный, заслышу я мой трубный звук..."

Мой трубный зов, ты мной заслышан Сквозь утомленный, сладкий сон! Альков, таинственен и пышен, Нас облегал со всех сторон. И в этой мгле прошли - не знаю, - Быть может, годы и века. И я был странно близок раю, И жизнь шумела, далека. Но вздрогнул я, и вдруг воспрянул, И разорвал кольцо из рук. Как молния, мне в сердце глянул Победно возраставший звук... И я - в слезах, что снова, снова Душе открылся мир другой, Бегу от пышного алькова, Безумный, вольный и нагой!

Перед нами почти готовая сюжетная схема бегства из "соловьиного сада". Совпадают даже детали ("И в этой мгле прошли - не знаю, - быть может, годы и века" - "Я проснулся на мглистом рассвете неизвестно которого дня").

Но здесь существуют лишь разрозненные грани того огромного жизненного содержания, которое вместила поэма Блока.

Герой брюсовских стихов совершает побег из душного мира плотской страсти, "от пышного алькова". В этом бегстве нет ровно никакого трагизма. Увы, это просто одна из пристаней, откуда отчаливает брюсовская "свободная ладья", которая, по желанию поэта, "плавает всюду". Поэт волен и наг, он, как змей, сбросил свою прежнюю кожу. Примечательно, что образ жизни, навстречу которой устремляется поэт, тоже по-своему "пышен". Это - "трубный", "победно возраставший звук", уподобленный молнии, "многоголовая толпа" и - довольно туманно-отвлеченный! - "заботы вспененный родник". В присоединении к столь авантажно представленной жизни нет особой заслуги, как нет для воина риска в том, чтобы примкнуть к побеждающей армии.

При сравнении с этим "побегом" уход блоковского героя из "соловьиного сада" потрясает драматизмом. Как голос совести его преследует "виденье: большая дорога и усталая поступь осла...", его будит "мглистый рассвет" и "призывающий жалобный крик" осла... (Интересно вспомнить дневниковую запись поэта: "Люблю это - мрак утра, фабричные гудки, напоминает..." (VII, 204).

Трагический разрыв между тягой к счастью и красоте и сознанием невозможности "забыть о страшном мире" - вот "сердце" "поэмки" Блока (как он назвал ее в записной книжке), на самом деле весящей "томов премногих тяжелей".

Сознание неизбежности разлуки со счастьем "соловьиного сада" живет и в лирике Блока этих лет. Порой бурный драматизм подобного расставания запечатлен во всем своем "обыденном" обличье:

Превратила все в шутку сначала, Поняла - принялась укорять, Головою красивой качала, Стала слезы платком вытирать.

Очень динамичное, изобилующее глаголами стихотворение создает зримый образ богатого и порывистого женского характера, который, если воспользоваться словами из цикла "Кармен", "как океан меняет цвет":

И, зубами дразня, хохотала, Неожиданно все позабыв. Вдруг припомнила все - зарыдала, Десять шпилек на стол уронив.

Все новые вольные или невольные усилия героини опять покорить себе возлюбленного следуют друг за другом, как волны, упрямо бьющие о камень:

Подурнела, пошла, обернулась, Воротилась, чего-то ждала, Проклинала, спиной повернулась И, должно быть, навеки ушла... Что ж, пора приниматься за дело, За старинное дело свое. - Неужели и жизнь отшумела, Отшумела, как платье твое?

Стойко выдержав этот "прибой" красоты и страсти, "камень", однако, не только по-прежнему не безразличен к возлюбленной, но воспринимает разлуку, на которую ради "старинного дела своего" беспощадно обрек себя, как тяжелейшую утрату, едва ли не обесценивающую его человеческое существование ("...точно с Вами я теряю последнее земное"25, - говорится в одном письме поэта тех лет).

Была ты всех ярче, верней и прелестней, Не кляни же меня, не кляни! Мой поезд летит, как цыганская песни, Как те невозвратные дни... Что было любимо - все мимо, мимо, Впереди - неизвестность пути... Благословенно, неизгладимо, Невозвратимо... прости! ("Была ты всех ярче, верней и прелестней...")

Неизвестность пути... Навстречу ей самоотверженно выходит герой "Соловьиного сада".

Блок и сам рыцарски стремился навстречу реальной, трудной, жестокой жизни, с горем и нежностью вглядываясь в "ее лицо - всегда полузаплеванное, полупрекрасное", стремился, как сказал Некрасов, "в стан погибающих за великое дело любви". В причудливо преображенном виде возникают в поэме и отголоски полемики с некоторыми, прежде близкими литературными деятелями, некогда начатой "звонким топором" "Балаганчика".

В свое время в статье "О реалистах" (1907), вызвавшей дружное возмущение у символистов, Блок сочувственно отозвался о произведениях, печатавшихся в издававшихся А. М. Горьким сборниках "Знание", и, в частности, о герое одной повести, который спал на берегу Волги, как ее "странное исчадие".

Д. Мережковский насмешливо написал тогда, что "Александр Блок, рыцарь Прекрасной Дамы, как будто выскочивший прямо из готического окна с разноцветными стеклами, устремляется в "некультурную Русь"... к "исчадию Волги"..." Он явно хотел представить блоковский порыв таким же трагикомическим, как полет Арлекина в финале "Балаганчика", когда тот прыгнул в окно, оказавшееся нарисованным на бумаге, и полетел "вверх ногами в пустоту".

Быть может, эта фельетонная выходка Мережковского отчасти выполнила ту же роль, какую играют порой попавшие в перламутровую раковину песчинки: вокруг них начинает образовываться жемчужина.

В отличие от развязных ухваток Мережковского, Блок остался рыцарем даже при резком разрыве со своими былыми литературными спутниками. Так, в 1912 году в послании видному символистскому поэту Вячеславу Иванову он отдает должное своеобразию его творчества:

Порой, как прежде, различаю Песнь соловья в твоей глуши... И много чар, и много песен, И древних ликов красоты... Твой мир, поистине, чудесен! Да, царь самодержавный - ты.

Эта характеристика подчеркнуто объективна и беспристрастна, Перед нами - опять своего рода "соловьиный сад", полный цветов и античных статуй.

Но вот финал стихотворения "Вячеславу Иванову":

А я, печальный, нищий, жесткий, В час утра встретивший зарю, Теперь на пыльном перекрестке На царский поезд твой смотрю.

Удивительный поэтический поединок, где нет ни сарказма, ни гнева, где печальный взгляд "нищего", не таящий вроде бы даже укора, напоминает о чем-то таком, что заставляет померкнуть сияние пышного "царского поезда"!

В лице Вячеслава Иванова Блок прощался со многим в символизме, что было далеко от "пыльного перекрестка" жизни, трагической русской действительности тех лет.

В одном из стихотворений того же 1912 года говорится:

...только с нежною улыбкой Порою будешь вспоминать О детской той мечте, о зыбкой, Что счастием привыкли звать! ("И вновь - порывы юных лет...")

В этой "нежной улыбке" - бесповоротность приговора ("...неизгладимо, невозвратимо..."), необходимость расставания с прошлым.

Новые аспекты темы раскрываются в цикле "Кармен", который, как и "Соловьиный сад", создавался в пору увлечения поэта оперной актрисой Л.А. Дельмас.

"...есть страсть - освободительная буря, когда видишь весь мир с высокой горы", - записал поэт однажды (IX, 130).

Запев цикла "Кармен", вступление к нему овеяны дыханием этой подступающей бури:

Как океан меняет цвет, Когда в нагроможденной туче Вдруг полыхнет мигнувший свет, - Так сердце под грозой певучей Меняет строй, боясь вздохнуть, И кровь бросается в ланиты, И слезы счастья душат грудь Перед явленьем Карменситы.

Кармен, как молния, озаряет жизнь Хозе невиданным ярким светом, но блеск этот грозен: любовь к Кармен вырывает Хозе из привычной для него жизни.

Блок писал Л.А. Дельмас, что ее Кармен - "совершенно особенная, очень таинственная" (VIII, 434).

Но его собственная Кармен еще более оригинальна. Под впечатлением игры актрисы он создает свою трактовку и образа Кармен и героя, одержимого страстью к ней, но не сливающегося с "пестрой толпою" ее поклонников:

Молчит н сумрачно глядит, Не ждет, не требует участья, Когда же бубен зазвучит И глухо зазвенят запястья, - Он вспоминает дни весны, Он средь бушующих созвучий Глядит на стан ее певучий И видит творческие сны. ("Среди поклонников Кармен...")

"Все становится необычайно странным", - как говорилось в ремарке пьесы Блока "Незнакомка". "Кармен" делается непохожей на обычный цикл любовных стихов, и сама его героиня вырастает в символ "освободительной бури", порыв которой заставляет сердце "менять строй". Цикл Блока - это "творческие сны" о Кармен. Первая строфа стихотворения "Есть демон утра. Дымно-светел он..." почти воспроизводит реальные черты героини:

Есть демон утра. Дымно - светел он, Золотокудрый и счастливый. Как небо, синь струящийся хитон, Весь - перламутра переливы.

Но во второй, заключительной строфе героиня словно увидена в каких-то волшебных лучах, обнаруживающих глубинную суть вещей:

Но как ночною тьмой сквозит лазурь, Так этот лик сквозит порой ужасным, И золото кудрей - червонно-красным, И голос - рокотом забытых бурь.

Так образ "певучей грозы" не остается просто эффектной молнийной вспышкой во вступлении к циклу, а усложняется и обогащается оттенками, "другими планами".

Встреча с Л. А. Дельмас в зрительном зале претворяется во встречу с самой стихией искусства.

В знаменитом стихотворении Шарля Бодлера, знакомом Блоку с ранней юности, поэт сравнивается с морской птицей альбатросом, смешным и нелепым в непривынной для него обстановке:

Так, Поэт, ты паришь под грозой, в урагане, Недоступный для стрел, непокорный судьбе, Но ходить по земле среди свиста и брани Исполинские крылья мешают тебе.

У Блока же истинный художник даже во временном "заточении" будней, в окружении зевак и любопытных не смешон, а могуч:

В движеньях гордой головы Прямые признаки досады... (Так на людей из-за ограды Угрюмо взглядывают львы). ("Сердитый взор бесцветных глаз...")

Поэт угадывает в своей героине собрата по искусству со всеми его победами и трагедиями. Он с наслаждением впитывает этот высокий дух искусства, как Хозе в повести Мериме, послужившей основой для знаменитой оперы, был взволнован уже тем, что Кармен говорит на его родном баскском наречии. "Наша речь... так прекрасна, - мог бы поэт повторить слова Хозе, - что когда мы ее слышим в чужих краях, нас охватывает трепет..."

Но и это только один из "планов", в которых происходит действие цикла.

Характеристики

Список файлов статьи