79533 (763627), страница 9
Текст из файла (страница 9)
Радостная неожиданность, надежда найти в возлюбленно" идеальные черты, богатство души отравлены непоседой трезвостью:
| Нет, я не первую ласкаю И в строгой четкости моей Уже в покорность не играю И царств не требую у ней. Нет, с постоянством геометра Я числю каждый раз без слов Мосты, часовню, резкость ветра, Безлюдность низких островов. Я чту обряд: легко заправить Медвежью полость на лету, И, тонкий стан обняв, лукавить, И мчаться в снег и темноту... |
Все так обыденно, так просто, так... безопасно! Нет даже риска в этом приключении, нет борьбы, нет страстей...
| Ведь грудь моя на поединке Не встретит шпаги жениха... Ведь со свечой в тревоге давней Ее не ждет у двери мать... Ведь бедный муж за плотной ставней Ее не станет ревновать... |
Горячая кровь жизни опять обернулась клюквенным соком! "Две тени, слитых в поцелуе", исчезнут с наступлением дня, как призрак любви. Это - как бы одна из пар маскарада в "Балаганчике", на минуту вырвавшаяся на авансцену, чтобы потом опять потонуть "в диком танце масок и обличий".
Однако при этом, как справедливо отметил Анат. Горелов, в стихотворении "На островах" существует "двойственность": наряду с жестоко разоблачительными нотами "оно продолжает отстаивать поэтические ценности".
И весь третий том блоковских стихов, полный огромного трагизма, одновременно заключает в себе поразительные по своему высокому "положительному" нравственному пафосу произведения. Блок имел полное право сказать:
| Пусть душит жизни сон тяжелый, Пусть задыхаюсь в этом сне, - Быть может, юноша веселый В грядущем скажет обо мне: Простим угрюмство - разве это Сокрытый двигатель его? Он весь - дитя добра и света, Он весь - свободы торжество! ("О, я хочу безумно жить...") |
"Бессмысленным" "восторг живой любви" кажется только духовному мертвецу, персонажу "Плясок смерти", или тому отчаявшемуся и во всем разочаровавшемуся двойнику поэта, от которого он сам отшатывается с гневом и досадой.
Что, как не этот восторг, торжествует во многих лирических шедеврах третьего тома даже тогда, когда жизнь, "страшный мир", сами перипетии реального чувства тому препятствуют! Какой печальной ясностью, благородством, элегической гармонией звучит знаменитое стихотворение "О доблестях, о подвигах, о славе..." с этой поостывшей тревогой за былую спутницу:
| Не знаю, где приют своей гордыне Ты, милая, ты, нежная, нашла... |
Недаром уже современная поэту критика говорила о пушкинских нотах его лирики.
Но любовная лирика Блока - особенная, потому что все коллизии личного чувства часто драматизируются еще и потому, что в них неотторжимо вплетаются отголоски надежд, сомнений, разочарований поэта, относящихся к Другим областям жизни.
"Можно издать своп "песни личные" и "песни объективные", - заметил однажды Блок. - То-то забавно делить - сам черт ногу сломит!" (IX, 109)22.
Примечательно в этом смысле следующее стихотворение:
| Разлетясь по всему небосклону, Огнекрасная туча идет. Я пишу в моей келье мадонну, Я пишу - моя дума растет. Вот я вычертил лик ее нежный, Вот под кистью рука расцвела, Вот сияют красой белоснежной Два небесных, два легких крыла... Огнекрасные отсветы ярче На суровом моем полотне... Неотступная дума все жарче Обнимает, прильнула ко мне... |
Эти "огнекрасные отсветы" составляют характернейшую черту блоковского творчества.
Когда Блок принялся в 1912 году сочинять либретто балета из рыцарских времен, оно, казалось бы, весьма далеко отстояло от "туч" современности.
"Всё так, как будто маленькая капелла дана мне для росписи, - говорилось в письме самого поэта Андрею Белому, - и потому пахнет XIV столетием, весна, миндаль цветет где-то на горах" (VIII, 388).
По мнению Блока, которому трудно давалась в те годы работа над "Возмездием", современная жизнь слишком пестрит в глазах, чтобы ему удалось запечатлеть ее в эпической форме.
Но... "Неотступная дума все жарче обнимает..." И балет переделывается сначала в оперу, а затем в драму "Роза и Крест", причем Блок настойчиво подчеркивает, что это - "не историческая драма": "Вовсе не эпоха, не события французской жизни начала XIII столетия, не стиль-стояли у меня на первом плане..." (IV, 530).
Разгадку мы находим в записных книжках поэта: "Почему же я остановился именно на XIII веке?.. Время - между двух огней, вроде времени от 1906 по 1914 год" (IX, 288).
Эта заметка сразу приводит на память торжествующий голос графа Арчимбаута - владельца замка, где происходит действие пьесы:
| Не бойтесь, рыцари, больше Ни вил, ни дубья! Мы вновь - господа Земель и замков богатых! |
И в современной поэту России среди власть имущих было сильно стремление уверить себя и окружающих, что революция была эпизодом и что народ по-прежнему состоит из верноподданных. Через несколько лет, исследуя состояние правящих сфер перед новой революцией, Блок писал: "...все они неслись в неудержимом водовороте к неминуемой катастрофе" (VI, 196). И как отголосок этого самоослепления современных Блоку "арчимбаутов" возникает в пьесе диалог графа со своим скромным и верным слугой Бертраном на празднике среди наряженных пейзанок:
| Бертран ...Народ волнуется. Граф (указывая на девушек) Вот наш народ! Бертран Альби, Каркассон, Валь д'Аран объяты восстаньем... Граф Довольно! Шуты веселей тебя! Я больше не слушаю! Трубы! |
Блок замечает, что в роду Арчимбаута "вероятно , были настоящие крестоносцы", но он живет "в то время, когда всякая мода на крестовые походы и на всякий героизм-прошла безвозвратно..." (IV, 531). И тут нельзя не вспомнить трезвые размышления поэта о русском дворянстве, чьи "благодатные соки ушли в родную землю безвозвратно".
Жена графа Изора - молодая и страстная женщина - так же тоскует по какому-то неведомому рыцарю-страннику, чью таинственную песню занес в замок жонглер, как некогда Фаина тосковала по жениху.
"Неизвестное приближается, - комментировал Блок смысл своей пьесы, - и приближение его чувствуют бессознательно все" (IV, 536).
Бертран, как было сказано в первоначальных набросках, тяготится "вечным праздником", который царит в замке. Его монолог отвечает настроению тогдашней лирики поэта:
| Как ночь тревожна! Воздух напряжен, Как будто в нем - полет стрелы жужжащей... |
Сопоставим с этим блоковское стихотворение "Как растет тревога к ночи!..":
| Что-то в мире происходит. Утром страшно мне раскрыть Лист газетный. Кто-то хочет Появиться, кто-то бродит. |
Но, как и в лирике поэта, "объективное" очень часто вступает в сложнейшее переплетение с личным.
Изора - земная женщина, и смутная тревога, звучавшая в поразившей ее песне, "перерабатывается" в ней в бурную жажду любви, страсти. В томительных сновидениях ей мерещится рыцарь, у которого "черная роза... на светлой груди".
Истинный же суровый облик сложившего песню Гаэтана отпугивает ее: на груди у него строгий крест долга.
| Возьми эту розу! Так черна моя кровь, как она! . . . . . . . . Дай страшный твой крест Черною розой закрыть!.. - |
молит Изора. "Черная кровь" плотской страсти (вспомним название блоковского цикла) кидает ее к красивому пажу, говоруну и трусу Алискану:
| Возлюбленный! Лик твой сияет! Весь ты - страсть и весна! Разве видела прежде тебя я? В первый раз такой красотой Лик твой горит! |
Все странно и горько. Песня, пропетая Гаэтаном, разгневала графа своим тревожным характером:
| Всюду - беда и утраты, Что тебя ждет впереди? Ставь же свой парус косматый, Меть свои крепкие латы Знаком креста на груди! |
Гаэтан исчезает, Изора в ослеплении простирает объятия навстречу пошлости, а Бертран, смертельно раненный при защите замка, где им помыкали, умирает, охраняя любовное свидание Изоры с Алисканом.
Но в этой смерти, в неизменном служении своей избраннице Бертран прозревает смысл прежде непонятных для него слов песни Гаэтана:
| Сердцу закон непреложный - Радость-Страданье одно! |
И снова здесь звучит тема блоковской лирики:
| О, как далек от тебя, Изора, Тот, феей данный, Тот выцветший крест! . . . . . . . . Тверже стой на страже, Бертран! ...Не увянет роза твоя. |
Припомним стихотворение "Россия":
| ...крест свой бережно несу... Какому хочешь чародею Отдай разбойную красу! Пускай заманит и обманет, - Не пропадешь, не сгинешь ты, И лишь забота затуманит Твои прекрасные черты... |
И сами слезы Изоры над телом Бертрана, которого она прежде не ценила, по мысли Блока, говорят о том, что "судьба Изоры еще не свершилась".
"Бертран любит свою родину, - писал поэт впоследствии, - притом в том образе, в каком только и можно любить всякую родину, когда ее действительно любишь. То есть, говоря по-нашему, он не националист, но он француз, для него существует ma dame France23, которая жива только в мечте, ибо в его время объединение Франции еще не совершилось, хотя близость ее объединения он предчувствовал. От этой любви к родине и любви к будущему - двух любвей, неразрывно связанных, всегда предполагающих ту или другую долю священной ненависти к настоящему своей родины, - никогда и никто не получал никаких выгод. Ничего, кроме горя и труда, такая любовь не приносит и Бертрану" (IV, 534).
Здесь Бертран полностью отождествляется с самим автором, если даже во многом не подменяется им. Вспомним стихи поэта:
| Русь моя, жизнь моя, вместе ль нам маяться? Царь, да Сибирь, да Ермак, да тюрьма! Эх, не пора ль разлучиться, раскаяться... Вольному сердцу на что твоя тьма? |
Рыдающие, похожие одновременно и на проклятия, и на любовную мольбу звуки, где, как звон кандалов, перекликаются "царь" и "Сибирь", "Ермак" и "тюрьма".
| Дико глядится лицо онемелое, Очи татарские мечут огни... |
Почти пугает это мертвенное лицо, полное одновременно какой-то скрытой угрозы, предвестья трагедии, обличающее глубокое проникновение в "мать" чуждого начала "татарщины" - насилия, жестокости, бесправия.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
