79533 (763627), страница 13

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 13)

Этот образ из гоголевских "Мертвых душ" совершенно созвучен собственной поэме Блока.

Двенадцать красногвардейцев сродни птице-тройке, перед которой сторонятся окружающие страны и государства.

Процитировав заключительную строчку из строфы:

Гуляет ветер, порхает снег. Идут двенадцать человек. Винтовок черные ремни, Кругом - огни, огни, огни... -

один из современников тогда же, в начале 1918 года, записал в дневнике: "Гоголевское - "мимо, мимо".

В этом сопоставлении верно подмечена экспрессивность, динамика шествия героев поэмы, шествия, которое в чем-то очень похоже на стремительный лет тройки, так что даже метель - скорее не внешняя обстановка действия, а порождение этого шествия, возникающее вокруг в мире как отголосок "державного шага" двенадцати.

Мы на горе всем буржуям Мировой пожар раздуем...

Это даже не угроза! Он уже бушует в поэме, вздымается вокруг снежными языками разыгравшейся вьюги, слизавшей с лица земли недавно красовавшийся здесь "Санкт-Петербург", его чиновных жителей, мнивших себя солью российской земли.

Россия устремилась вперед, вместе с "двенадцатью".

"Русь, куда ж несешься ты, дай ответ? Не дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик..." - писал Гоголь.

И, вероятно, не было тогда, в 1918 году, слов, более близких сердцу Блока.

Стоит вспомнить, что образ тройки-революции возник у поэта давно, и его тревожная трактовка Блоком вызвала в ту пору упреки в "боязни", сгущении красок... со стороны тех самых людей, которые после Октября 1917 года в испуге шарахнулись от "дьявольской метели".

"Что же вы думали? - спрашивает Блок былых "оптимистов" в статье "Интеллигенция и революция". - Что революция - идиллия? Что творчество ничего не разрушает на Своем пути? Что народ - паинька?.. И, наконец, что так "бескровно" и так "безболезненно" и разрешится вековая распря между "черной" и "белой" костью, между "образованными" и "необразованными", между интеллигенцией и народом?" (VI, 16).

Блок чутко и верно понял, что ревущий поток революции сложился из множества "капель" - неисчислимо разнообразных побуждений, обид, проклятий, мстительных упований и наивных надежд. Можно было бы вспомнить в этой связи строки из его стихотворения 1914 года:

...в каждой тихой, ржавой капле - Зачало рек, озер, болот. И капли ржавые, лесные, Родясь в глуши и темноте, Несут испуганной России Весть о сжигающем Христе. ("Задебренные лесом кручи...")

И в какую бы кровавую, подчас совсем несправедливую по отношению к тем, кто "подвернулся под руку", жестокую расправу, бесцельное разрушение не превратился этот гневный порыв, Блок никогда не забывает, что где-то в глубине, у самого истока его всегда таится реальная, по-человечески понятная причина. Поэтому для него самая "черная злоба" - все-таки "святая злоба".

"Почему дырявят древний собор? - Потому, что сто лет здесь ожиревший поп, икая, брал взятки и торговал водкой.

Почему гадят в любезных сердцу барских усадьбах? - Потому, что там насиловали и пороли девок: не у того барина, так у соседа.

Почему валят столетние парки? - Потому, что сто лет под их развесистыми липами и кленами господа показывали свою власть: тыкали в нос нищему - мошной, а дураку - образованностью" (VI, 15).

Особая моральная ценность этих знаменитых слов из статьи "Интеллигенция и революция" в том, что их написал не доктринер, чуждый поэтической прелести старых усадеб и потому равнодушный к их гибели, а человек, глубоко раненный разгромом, который постиг и Шахматове, и менделеевское Боблово.

Ни Бекетовы, ни Менделеевы не были помещиками; с их именами в памяти окрестного люда не могло быть связано никаких воспоминаний о жестокости, насилии, несправедливости. Но "черная злоба, святая злоба" не пощадила и домов этих идиллических землевладельцев, распространилась и на этот "угол рая неподалеку от Москвы", который, как писал Блок в последних набросках "Возмездия", приобрели Бекетовы, "не прозревая грядущих бедствий".

Так что поэт в своей известной статье не "читал рацеи" другим интеллигентам, а, в первую очередь, передавал то сложное переплетение мыслей и чувств, которое царило в его собственной душе.

Вспоминая юношескую влюбленность, поездки верхом по окрестностям Шахматова, Блок думает о том, что беднота "знала, что барин - молодой... что у него невеста хороша и что оба - господа":

"А господам, - приятные они или нет, - постой, погоди, ужотка покажем.

И показали.

И показывают. И если даже руками грязнее моих (и того не ведаю и о том, господи, не сужу) выкидывают из станка книжки даже несколько "заслуженного" перед революцией писателя, как А. Блок, то не смею я судить. Не эти руки выкидывают, да, может быть, не эти только, а те Далекие, неизвестные миллионы бедных рук; и глядят на это миллионы тех же не знающих, в чем дело, но голодных, исстрадавшихся глаз, которые видели, как гарцевал статный и кормленый барин. И еще кое-что видели другие разные глаза - но такие же. И посмеиваются глаза - как же, мол, гарцевал барин, гулял барин, а теперь барин - за нас? Ой, за нас ли барин?" (Запись 6 января 1919 г., VII, 354).

Блок с горечью отмечает иную, характерную для многих интеллигентов реакцию на происходящее: "...лучшие люди говорят: "Мы разочаровались в своем народе"; лучшие люди ехидничают, надмеваются, злобствуют не видят вокруг ничего, кроме хамства и зверства (а человек - тут, рядом)..." (VI, 16).

Блок увидел в революции мощный разлив народной стихии, закономерно выступившей из берегов прежней жизни. Еще в августе 1917 года, говоря о "пламени вражды, дикости, татарщины, злобы, унижения, забитости, недоверия, мести", вспыхивающем в миллионах душ, поэт писал: "задача русской культуры - направить этот огонь на то, что нужно сжечь; буйство Стеньки и Емельки (т. е. Разина и Пугачева. - А.Т.) превратить в волевую музыкальную волну..." (VII, 296, 297).

Можно сказать, в "Двенадцати" поэт и пытался художественно осмыслить основные тенденции этого процесса.

В стихотворении 1905 года "Вися над городом всемирным..." есть примечательные слова: "голос черни многострунный". В них заключена мысль о богатстве его всевозможных оттенков и одновременно о том, что среди них есть и трагически противоборствующие между собой. Эта мысль воплотилась и в образном строе последней поэмы Блока.

Двенадцать красногвардейцев несут в себе самые разнообразные возможности, вплоть до шального разгула, в котором бессознательно проявляется их освобожденная сила, и сведения личных счетов, в которых, однако, таится зерно давней, в сущности - классовой, обиды. Как грозная туча, омрачающая небо, возникают в их душе отголоски первобытного, дикого бунта: стремления почувствовать себя хозяином хоть на час, "позабавиться" испугом в глазах былых "хозяев жизни", насладиться их унижением, обострить чувство перемены в жизни испытанным старым средством "поднятия духа":

Запирайте етажи, Нынче будут грабежи! Отмыкайте погреба - Гуляет нынче голытьба!

Вековое недовольство слишком часто вспыхивало в русской истории чадящим пламенем слепого бунта, чтобы и на этот раз не случалось поспешных, жестоких актов, лихого разбойничьего наскока на жизненные блага, чтобы урвать себе хоть часть того, что награблено господами у отцов, дедов, прадедов...

Примечательно, что Блок давно размышлял об этом: "...нечего совать детям непременно все русские сказки, - писал он в 1915 году, - если не умеете объяснить в них совсем ничего, не давайте злобных и жестоких; но если умеете хоть немного, откройте в этой жестокости хоть ее несчастную, униженную сторону; если же умеете больше, покажите в ней творческое, откройте сторону могучей силы и воли, которая только не знает способа применить себя и "переливается по жилочкам" (IX, 276).

В обильной литературе о поэме Блока нередко проявляется наивное желание разграничить в среде красногвардейцев добро от зла, или, точнее, "сознательных" от "несознательных" и "отстающих".

Собственно даже, в "отстающих" ходит один Петруха, "бедный убийца" проститутки Катьки, которую он любил. Все же прочие представляются каким-то монолитным коллективом, оказывающим на своего непутевого товарища боровое воспитательное воздействие.

Вряд ли это верно. Вглядимся и вслушаемся в то, что сказано о "двенадцати" при первом же их появлении:

В зубах - цыгарка, примят картуз, На спину б надо бубновый туз! Свобода, свобода, Эх, эх, без креста! Тра-та-та! Холодно, товарищи, холодно! - А Ванька с Катькой - в кабаке... - У ей керенки есть в чулке! - Ванюшка сам теперь богат... - Был Ванька наш, а стал солдат! - Ну, Ванька, сукин сын, буржуй, Мою, попробуй, поцелуй! Свобода, свобода, Эх, эх, без креста! Катька с Ванькой занята - Чем, чем занята?.. Тра-та-та!

Смелость автора поэмы в том, что он принимает бой в самых невыгодных условиях.

Блок берет своих героев из тех, которые и в самом деле могут оттолкнуть и испугать своим подчеркнуто вызывающим ухарским видом "буйных голов", афиширующих свою близость "каторжным", "разбойничьим" элементам.

"Свобода без креста" - в их устах это звучит как разгульный, разбойничий клич, своего рода "Сарынь на кичку". За ним кроется развязанность рук для всего, о чем вчера еще только в мечтах помыслить могли, отрешение от принудительно навязанных - а не сознательно принятых! - "правил".

Сам же их разговор вроде ничем не примечателен и рисует их иззябшими людьми, не без зависти думающими о тепле и кабаке, в котором обретаются Ванька с Катькой.

Но в то же время с этим разговором в поэму входит тема отступничества, житейского соблазна, которому как-то поддался Ванька, перекочевавший во вражеский стан.

И в дальнейшем, при столкновении с Ванькой, в героях проявляется не только зависть к его беспечальному житью, к его лихости и удачливости, но и месть за измену товарищам, их общему, пусть даже неясно представляемому, делу.

"Ты будешь знать... как с девочкой чужой гулять!.." - это то, что выговорилось в пылу короткого преследования "лихача", где красуется Ванька, как еще недавно разъезжали "настоящие" господа и офицеры.

Ванька хочет сладкого житья? Да кто ж его не хочет! Все "двенадцать" хотят. Но он откровенно готов ограничиться собственным довольством, стакнувшись с теми, кого недавно еще ненавидел вместе со своими двенадцатью товарищами.

За эту, не названную вслух, вину его и ненавидят.

Две тени, слитых в поцелуе, Летят у полости саней, -

так когда-то Блок описывал любовное свидание и словно вызывал этим образом воспоминание о том, что все что уже не раз повторялось.

И любовный "дуэт" Ваньки с Катькой - это кривляющаяся тень недавней господской жизни. Поэтому еще с такой яростью палят по лихачу с Ванькой красногвардейцы. Ведь это снова перед ними - та "Святая Русь", лицемерная, толстосумная, откормленная, которую они хотели сжить со света и брали на мушку:

Товарищ, винтовку держи, не трусь! Пальнем-ка пулей в Святую Русь - В кондовую, В избяную, В толстозадую!

Но пуля настигает не Ваньку, а "толстоморденькую" Катьку. Неизвестно, удастся ли "двенадцати" осуществить свою угрозу и расправиться завтра с "утекшим" Ванькой, а Катька "мертва, мертва!"

Что ж, ведь к тому шло, ведь и здесь "покарана" измена. Катьку любил Петруха, а она?

С офицерами блудила... С юнкерьем гулять ходила - С солдатьем теперь пошла?

Стоит ли жалеть ее?

Что, Катька, рада? - Ни гу-гу... Лежи ты, падаль, на снегу!

Однако уже в нарастающем яростном монологе Петрухи, взбудораженного первой встречей с Ванькой и Катькой, растравляющего себе сердце гневом, ревностью, циничным осмеянием "предмета" своей страсти, сквозь нарочито грубые слова звучит неостывшая любовь:

У тебя на шее, Катя, Шрам не зажил от ножа. У тебя под грудью, Катя, Та царапина свежа!

А после убийства эта любовь прорывается бурно и откровенно:

- Ох, товарищи, родные, Эту девку я любил... - Из-за удали бедовой В огневых ее очах, Из-за родинки пунцовой Возле правого плеча, Загубил я, бестолковый, Загубил я сгоряча... ах!

Только недавно говорилось, что "у бедного убийцы не видать совсем лица": он прячет свою растерянность от товарищей. Теперь перед нами выступает лицо человека любящего, оскорбленного, страдающего. За ухарской бравадой обнаружилась запрятанная личная драма, которая сродни лирике самого Блока.

Характеристики

Список файлов статьи