79533 (763627), страница 14
Текст из файла (страница 14)
Да и Катька, эта "проститутка не из самых затрапезных", как снисходительно пишут о ней подчас, осветилась иным светом. И поэт мог бы обратить к ней слова из стихотворения "Перед судом":
| Я не только не имею права, Я тебя не в силах упрекнуть За мучительный твой, за лукавый, Многим женщинам сужденный путь... Но ведь я немного по-другому, Чем иные, знаю жизнь твою, Более, чем судьям, мне знакомо, Как ты очутилась на краю. |
Как очутилась Катька "на краю"? Быть может, тоже, "бывало, шла походкой чинною на шум и свист за ближним лесом" с неясной надеждой на любовь и счастье, как героиня стихотворения "На железной дороге", а потом очутилась не на рельсах, а на панели, но все равно раздавленной?
Отголосок какой-то драмы, вроде постигшей толстовскую Катюшу Маслову, соблазненную молодым барином, слышится в бешено-ненавидящих и полных страдания речах Петрухи:
| Помнишь, Катя, офицера - Не ушел он от ножа... |
Голос самого поэта, чувствующего вину всего прежнего общества перед этой судьбой, сливается в оплакивании Катьки с голосом Петрухи; причитаньям "бедного убийцы" как бы вторят струны всей блоковской лирики:
| Страстная, безбожная, пустая, Незабвенная, прости меня! ("Перед судом") |
"Частная" трагедия Петрухи незаметно канула в "море" революции, - но разве не сообщила она ему еще какой-то "капли" гнева, не влилась в "девятый вал", накатывающийся на старый мир?
Это и есть живая, трепещущая, страдающая "плоть" не только поэмы Блока, но народной жизни, истории. Петруха - не только не "отстающий" среди неких бесплотных и идеальных героев революции: он наиболее яркая фигура среди них, близкая и понятная Блоку - да и нам! - реальной сущностью своих переживаний.
В высшей степени замечательно, что в поэму, в связи с трагедией Петрухи, входит одна из тем, которую потом целые десятилетия, страстно (порой даже пристрастно!), заинтересованно, кидаясь в крайности, будет решать вся советская литература - о соотношении революции и личности, о жертвах, которые человек приносит революции.
Уже на заре новой эпохи Блок чутко расслышал в музыке революции эту ноту.
Вот товарищи, кто участливо, кто грубовато-насмешливо, расспрашивают помрачневшего Петруху:
| - Что, товарищ, ты невесел? - Что, дружок, оторопел? - Что, Петруха, нос повесил, Или Катьку пожалел? |
Любопытно, что интонация этих строф ассоциируется с известной народной песней о Стеньке Разине - "Из-за острова на стрежень..." (вплоть до почти текстуальных совпадений: "Что ж вы, хлопцы, приуныли". Впоследствии же друзья сетуют: "Что ты, Петька, баба что ль?").
Похоже, что, вольно или невольно, вся сюжетная ситуация знаменитой песни в какой-то мере "сквозит" в истории Петьки и Катьки, хотя и в удивительно трансформированном виде.
Друзья Петьки недовольны им за то, что он слишком бурно предается своему горю и дорогим воспоминаниям. Его скорбь кажется (как персидская княжна разинской ватаге!) помехой красногвардейцам:
| - Не такое нынче время, Чтобы няньчиться с тобой! Потяжеле будет бремя Нам, товарищ дорогой! |
"Этот ропот и насмешки", говоря словами песни, слышит Петруха и пытается по-своему совершить подвиг, подобный разинскому, - бросить в "Волгу" революции память о своей любви:
| И Петруха замедляет Торопливые шаги... Он головку вскидавает, Он опять повеселел... Эх, эх! Позабавиться не грех! |
Но "грянуть плясовую на помин ее души", как то поется в песне, Петрухе не удается: из его груди вырывается мрачная угроза тем, в ком он смутно чувствует истинных виновников Катькиной гибели, и в то же время вопль насмерть раненной души:
| Ох ты, горе-горькое! Скука скучная, Смертная! ...Упокой, господи, душу рабы твоея... Скучно! |
Блок рассказывал как-то, что он начал писать "Двенадцать" со слов, впоследствии вошедших как раз в эту часть поэмы:
| Ужь я ножичком Полосну, полосну!.. |
Признание это кажется нам крайне интересным: только ли в звуковой выразительности первой строки дело? Не проступала ли для Блока в этом двустишии поэтическая концепция "Двенадцати": обнаружение в грозном, зловещем, разбойном облике "каторжников" с цигарками в зубах их внутренней, глубоко человечьей сущности?
Шествие красногвардейцев приобретает еще больший драматизм, когда за ними увязывается тот "паршивый пес", которого мы прежде видели рядом с буржуем:
| Стоит буржуй, как пес голодный, Стоит безмолвный, как вопрос. И старый мир, как пес безродный, Стоит за ним, поджавши хвост. |
Старый мир, буржуй, пес - эти образы здесь так многократно "пересекаются" друг с другом, "входят" один в другой, воплощаются один в другом, что теперь ковыляющий позади красногвардейцев пес вызывает столь же тревожные ассоциации:
| - Отвяжись ты, шелудивый, Я штыком пощекочу! Старый мир, как пес паршивый, Провались - поколочу! ...Скалит зубы - волк голодный - Хвост поджал - не отстает... |
Пес - старый мир становится угрожающим. (Иванов-Разумник писал, что он "ждет только минуты, когда можно будет наброситься и растерзать носителей мира нового").
Возможно, что тут Блока преследовала еще одна мысль.
29 января 1918 года, в день, когда поэма в основном была дописана, Блок пометил в записной книжке: "Я понял Faust'a. "Knurre nicht, Pudel"27 (VII, 387).
Речь идет о псе, увязавшемся за Фаустом во время его прогулки, в котором ученый сразу заподозрил оборотня:
| Кругами, сокращая их охваты, Все ближе подбирается он к нам. И, если я не ошибаюсь, пламя За ним змеится по земле полян. ...Как он плетет вкруг нас свои извивы! Магический их смысл не так-то прост. (Перевод Б. Пастернака) |
Попав в комнату Фауста, пес стал расти на глазах и после заклинаний превратился в дьявола Мефистофеля, который порывается помешать дерзаниям человека-творца "вырваться на свет... из лжи окружной".
Так поэма Блока приобретает высокое, трагическое звучание: по пятам "двенадцати", по следам России, "птицы-тройки", ринувшейся в неведомую даль, гонится волчья стая хищных инстинктов и дьявольских надежд на неудачу всякой возвышенной мечты!
Двенадцать красногвардейцев пробираются сквозь лютую вьюгу; они "ко всему готовы", настороженны; их ведет вперед инстинкт, но они еще толком не представляют себе до конца весь смысл своей борьбы, своего "державного шага" в будущее.
В своей знаменитой книге "Десять дней, которые потрясли мир" Джон Рид писал: "Пикеты по двенадцать солдат с винтовками и примкнутыми штыками дежурили на перекрестках..."
Более или менее случайное число патрульных у Блока превратилось в символ: его красногвардейцы делают то же, что некогда двенадцать апостолов, разносивших по миру новое учение - "бурю, истребившую языческий старый мир", как писал поэт в очерке "Катилина" (VI, 71).
За семь лет до революции Блок написал стихотворение "Сон":
| Я видел сон: мы в древнем склепе Схоронены; а жизнь идет Вверху - все громче, все нелепей; И день последний настает. Чуть брежжит утро Воскресенья. Труба далекая слышна. Над нами - красные каменья И мавзолей из чугуна. И он идет из дымной дали; И ангелы с мечами - с ним; Такой, как в книгах мы читали, Скучая и не веря им. Под аркою того же свода Лежит спокойная жена; Но ей не дорога свобода: Не хочет воскресать она... |
Сквозь традиционную картину так называемого второго пришествия Христа здесь явственно Просвечивает и предчувствие "великой грозы" революции, и отголосок личной драмы, духовной размолвки с ближними.
И хотя реальные участники революции, разумеется, были нисколько не похожи на "ангелов с мечами", Блок верил, что они вершат свой неизбежный "страшный суд" над прошлым.
Отсюда его устремленность навстречу людям, даже остающимся во многом непонятными, устремленность, о которой сказано с беспощадной искренностью:
| Страшно, сладко, неизбежно, надо Мне - бросаться в многопенный вал... ("З. Гиппиус") |
Можно представить себе историю "двенадцати", драму Петрухи, убийство Катьки под пером того, кто, если еще раз воспользоваться словами Блока, "подчеркивает особенно, даже нарочно, то, что есть, а главное, что было... дурного (или - что ему кажется дурным)"!
Автор "Двенадцати" закономерно избрал иную позицию - позицию "друга", который стремится понять, что "может и должно быть" с "корявыми, неотесанными", грозными и яростными героями его поэмы, которые "идут без имени святого все двенадцать - вдаль".
Блок верил, что, каким бы стихийным ни казался порой революционный разлив, объективно он направлен к осуществлению великих идеалов справедливости, и поэт пытался, пусть спорно и противоречиво, воплотить эту мысль в финале поэмы, в фигуре Христа.
Христос во главе красногвардейцев означал собою моральное благословение революции, ее конечных целей и идеалов.
Даже одна только заключительная, породившая столько споров, строфа поразительна своей панорамностью и глубиной изображения событий:
| ...Так идут державным шагом - Позади - голодный пес, Впереди - с кровавым флагом, И за вьюгой невидим, И от пули невредим, Нежной поступью надвьюжной, Снежной россыпью жемчужной, В белом венчике из роз - Впереди - Исус Христос. |
Конечно, здесь с необычайной рельефностью сказались туманно-благородные представления Блока о сущности революции. И все же в этой картине есть замечательная масштабность мышления: тут и утверждение "полярности" моральных целей революции и мрачной злобы старого мира - "пса паршивого", с ненавистью преследующего порыв к свободе (примечательна уже сама рифма "пес - Христос", резко и категорически сталкивающая враждебные начала), и понимание всей грандиозности "революционного шага" событий, и ощущение неимоверной трудности начатого пути: "- Шаг держи революционный! Близок враг неугомонный!"
С "Двенадцатью" и по времени написания, и по своему пафосу, и, наконец, по удивительному сплаву реальности и фантастических образов соседствует стихотворение "Скифы".
Эпиграфом к нему служат слегка измененные строки давнего кумира молодых символистов - Владимира Соловьева:
| Панмонголизм! Хоть имя28 дико, Но мне ласкает слух оно. |
Блок до конца жизни ценил этого поэта-философа, "рыцаря-монаха", видя в нем "духовного носителя и провозвестника тех событий, которым надлежало развернуться в мире" (VI, 155).
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
