79533 (763627), страница 10
Текст из файла (страница 10)
Но "разлучиться" с Русью невозможно. И если в первой строфе звучит отчаянный, хотя и бессильный протест против ее настоящего, порыв к освобождению, и даже интонации ("разлучиться, раскаяться") как бы передает тщетные напряженные усилия разорвать "узы" сыновней строфе господствует покорное сознание их нерушимости:
| Тихое, долгое, красное зарево Каждую ночь над становьем твоим... Что же маячишь ты, сонное марево? Вольным играешься духом моим? |
И в первые недели мировой войны, в августе 1914 года, как развитие этого мотива, признание своей околдованности "сонным маревом", рождается стихотворение:
| Грешить бесстыдно, непробудно, Счет потерять ночам и дням, И, с головой от хмеля трудной, Пройти сторонкой в божий храм. Три раза преклониться долу, Семь - осенить себя крестом, Тайком к заплеванному полу Горячим прикоснуться лбом. Кладя в тарелку грошик медный, Три, да еще семь раз подряд Поцеловать столетний, бедный И зацелованный оклад. А воротясь домой, обмерить На тот же грош кого-нибудь, И пса голодного от двери, Икнув, ногою отпихнуть. И под лампадой у иконы Пить чай, отщелкивая счет, Потом переслюнить купоны, Пузатый отворив комод, И на перины пуховые В тяжелом завалиться сне... Да, и такой, моя Россия, Ты всех краев дороже мне. |
Все здесь смешалось - грешный хмельной разгул, и искреннее покаяние, лишенное даже такой понятной и распространенной в русском народе жажды сладостного публичного самоистязания ("тайком к заплеванному полу горячим прикоснуться лбом"), и преблагополучное после того возвращение к обычным трудам и дням, не смущаемым даже безмолвной укоризной иконного лика. Блока (и в этом, конечно, его наивность) не интересуют здесь "оттенки", которые принимают эти черты национального характера в различной обстановке (не все могут "переслюнить" купоны!). Он с горечью и грустью принимает их за то, что в "трудных" от хмеля (прекрасный оборот!) головах вспыхивают проблески совести, желания приобщиться к чему-то высокому, притягивающему не внешней пышностью, а духовным смыслом ("поцеловать столетний, бедный и зацелованный оклад").
Любопытно, что, читая один из бальзаковских романов, Блок сделал выписку из него: "Родина, подобно лицу матери, никогда не испугает ребенка".
В мрачнейшие дни империалистической войны, трагически переживая "одичание" мира и еще не видя выхода из этого, поэт благодарно отозвался на одно сочувственное письмо: "В таких письмах, как Ваше, есть некое "слышу, сынку" из "Тараса Бульбы" (VIII, 456).
Вспомним эту сцену, когда сын Тараса гибнет на чужбине: "Остап выносил терзания и пытки, как исполин... Но, когда подвели его к последним смертным мукам, казалось, как будто стала подаваться его сила. И повел он очами вокруг себя: боже, всё неведомые, всё чужие лица!"
Этим ощущением исполнены многие тогдашние стихи Блока:
| А вблизи - все пусто и немо, В смертном сне - враги и друзья. ("Я не предал белое знамя...") Вот - свершилось. Весь мир одичал, и окрест Ни один не мерцает маяк. . . . . . . . . . . . . Не стучись же напрасно у плотных дверей, Тщетным стоном себя не томи: Ты не встретишь участья у бедных зверей, Называвшихся прежде людьми. ("Ты твердишь, что я холоден, замкнут и сух...") |
"И упал он силою, - писал Гоголь об Остапе, - и воскликнул в душевной немощи: "Батько! где ты? Слышишь ли ты?".
Подобный скорбный возглас слышится подчас и со страниц блоковских стихов:
| Чертя за кругом плавный круг, Над сонным лугом коршун кружит И смотрит на пустынный луг. - В избушке мать над сыном тужит: "На хлеба, на, на грудь, соси, Расти, покорствуй, крест неси". Идут века, шумит война, Встает мятеж, горят деревни, А ты все та ж, моя страна, В красе заплаканной и древней. - Доколе матери тужить? Доколе коршуну кружить? ("Коршун") |
И тут невольно приходят на память его прежние строки:
| Христос! Родной простор печален! Изнемогаю на кресте! И челн твой - будет ли причален К моей распятой высоте? ("Осенняя любовь") |
"Мы его застаем в самую трудную для него минуту - когда плечи его горбит безысходная тяжесть. Он неумолимо честен, трудно честен..." (IV, 533).
Так пишет Блок о Бертране, - и снова это оказывается сказанным и о себе самом. Эта "трудная", "неумолимая" честность великого художника трагически претворилась в поэме "Соловьиный сад", подытожившей многие издавна волновавшие Блока мысли.
"Я увидал огромный мир, Елена, - говорит в пьесе "Песня Судьбы" Герман, - синий, неизвестный, влекущий. Ветер ворвался в окно - запахло землей и талым снегом... Я понял, что мы одни, на блаженном острове, отделенные от всего мира. Разве можно жить так одиноко и счастливо?" (IV, 110).
Тема эта, зародившаяся еще в сравнительно ранней лирике Блока (например, в стихотворении "Старость мертвая бродит вокруг..."), с годами все более мощно нарастает в его творчестве:
| Так. Буря этих лет прошла. Мужик поплелся бороздою Сырой и черной. Надо мною Опять звенят весны крыла... И страшно, и легко, и больно; Опять весна мне шепчет: встань... И я целую богомольно Ее невидимую ткань... И сердце бьется слишком скоро, И слишком молодеет кровь, Когда за тучкой легкоперой Сквозит мне первая любовь... Забудь, забудь о страшном мире. Взмахни крылом, лети туда... Нет, не один я был на пире! Нет, не забуду никогда! |
Это стихотворение - поистине поразительного благородства и редкой откровенности, с которой поэт рисует притягательность "весны", - отнюдь не одиноко у Блока тех лет:
| Да. Так диктует вдохновенье: Моя свободная мечта Все льнет туда, где униженье, Где грязь, и мрак, и нищета. Туда, туда, смиренней, ниже... ("Да. Так диктует вдохновенье...") Пускай зовут: Забудь, поэт! Вернись в красивые уюты! Нет! Лучше сгинуть в стуже лютой! Уюта - нет. Покоя - нет. ("Земное сердце стынет вновь...") |
С большой определенностью очерчивается сюжет, близкий будущему "Соловьиному саду", в стихотворении "В сыром ночном тумане..." (1912), где в лесной глуши перед усталым путником возникает приветливый огонек:
| Изба, окно, герани Алеют га окне... ...И сладко в очи глянул Неведомый огонь, И над бурьяном прянул Испуганный мой конь... "О, друг, здесь цел не будешь, Скорей отсюда прочь! Доедешь - все забудешь, Забудешь - канешь в ночь! В тумане да в бурьяне, Гляди, - продашь Христа За жадные герани, За алые уста!" |
Здесь все овеяно сказкой - и эта изба в лесу, и говорящий, мудрый конь...
Напряженный драматизм всех этих стихов Блока во многом порожден собственной биографией поэта - и "благоуханной глушью" Шахматова, оградившей его в детстве и ранней юности от "грубой жизни" (о чем он порой жалел впоследствии), и самозабвенной отдачей во власть налетевшей любви.
В "Соловьином саде" вся эта проблематика разработана с поразительной смелостью и предельной искренностью; сказочность сочетается в сюжете с предельной реалистичностью и простотой.
Рабочий со своим ослом, занятый однообразным трудом... Таинственный и манящий сад, где раздаются соловьиное пение и женский смех... Растущее стремление героя в эту волшебную обитель:
| И чего в этой хижине тесной Я, бедняк обездоленный, жду, Повторяя напев неизвестный, В соловьином звенящий саду? Не доносятся жизни проклятья В этот сад, обнесенный стеной... |
Соловьиный сад не обманул надежд героя, даже превзошел его "нищую мечту" о прекрасном:
| Опьяненный вином золотистым, Золотым опаленный огнем, Я забыл о пути каменистом, О товарище бедном своем. |
Сладостна соловьиная песнь, - даже сами стихотворные строки как бы звенят ее звучными переливами и вариациями (опьяненный-опаленный, вином-огнем, золотистым-золотым)...
Почему ж нам внезапно вспоминается пушкинское:
| Шли годы. Бурь порыв мятежный Рассеял прежние мечты. И я забыл твой голос нежный, Твои небесные черты. В глуши, во мраке заточенья Тянулись тихо дни мои Без божества, без вдохновенья, Без слез, без жизни, без любви. |
Может быть, по контрасту? Ведь сюжетная ситуация в поэме чуть ли не обратная пушкинской: не "во мраке заточенья" томится ее герой, а напротив - в прекрасном саду, в объятиях красавицы, да и "товарищ" его-всего-навсего осел, послушно деливший с ним тяжкий труд:
| Вдруг - виденье: большая дорога И усталая поступь осла... |
Но припомним давние блоковские строки, порожденные отзвуками революции 1905 года:
| Выхожу я в путь, открытый взорам, Ветер гнет упругие кусты, Битый камень лег по косогорам, Желтой глины скудные пласты... Кто взманил меня на путь знакомый, Усмехнулся мне в окно тюрьмы? ("Осенняя воля") |
Ведь и там, и в родственном по пафосу стихотворении "Вот он-Христос-в цепях и розах..." "тюрьма"-это "соловьиный сад" беспечальной жизни, куда "не доносятся жизни проклятья". А невзрачный пейзаж, где "убогий художник создал небо" и где столь прозаически "на пригорке лежит огород капустный", волнует и притягивает так же, как простонародная незнакомка "в платочке ситцевом своем" ("Твое лицо мне так знакомо...").
Живейшая нравственная необходимость зовет поэта выйти "в путь, открытый взорам":
| Пусть укрыла от дольнего горя Утонувшая в розах стена, - Заглушить рокотание моря Соловьиная песнь не вольна! |
Без этого пути дни тянутся "без божества, без вдохновенья..." Характерно, что много позже, в 1921 году, Блок назовет так свою статью об акмеистах, которые, по его словам, "спят непробудным сном без сновидений... не имеют и не желают иметь тени представления о русской жизни и о жизни мира вообще...".
Сам ушедший из "сада" подобной поэзии, он и других зовет за собой в трудную, но настоящую жизнь: "Если бы они все развязали себе руки, стали хоть на минуту корявыми, неотесанными, даже уродливыми, и оттого больше похожими на свою родную, искалеченную, сожженную смутой, развороченную разрухой страну!" (VI, 183- 184)
В литературе о Блоке существует версия, по которой соловьиный сад - нечто вроде дьявольского соблазна, созданного на погибель человеку. Но на самом деле это - образ счастья, недостижимого еще для людей и потому морально невозможного, даже для того, кто, казалось бы, мог им спокойно наслаждаться.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
