Идейно-эстетические принципы «Парижской ноты» и художественные поиски Бориса Поплавского (1100676), страница 3
Текст из файла (страница 3)
В своем творчестве Штейгер пытается разрешить пространственную коллизию«внешнего» и «внутреннего», «чужого» и «своего», нашедшую отражение в двухипостасях его лирического героя – взрослого и ребенка.3. Центральной, но, как правило, не эксплицированной темой поэзии Штейгера,Червинской и Поплавского является тема России.4. Категория отсутствия в лирике Червинской как представительницы «школы»Адамовича понимается не столько как отрицание мира, сколько как разлука, или«чистое», интуитивное «предчувствие» иного бытия.5. Поэтическое слово, по Поплавскому, есть жест творческой личности. В своемотношении к поэзии Поплавский оказывается близок тютчевскому «дилетантизму»,однако, воспринятому через призму доведенной до своего предела идеи жизнетворчества,получившей яркое воплощение в культуре серебряного века.6. Эмигрантский миф Бориса Поплавского – это миф о корабле-«антимире»,заброшенном в пространство эсхатологии.7.
Организующую функцию в мифологической модели мира Поплавского выполняютдва сюжета, связанных с образом Орфея, – нисхождение в ад аполлонического певца,ищущего свою умершую жену, нимфу Эвридику, и путешествие-возвращение аргонавтов,проплывающих «по ту сторону» смерти мимо сладкоголосых сирен.8. Мифопоэтический мир Поплавского вертикально ориентирован, имеет«трехъярусное» строение: в нем выделяются сферы «подземного»/«подводного»(пространство Парижа), «небесного» (пространство России), «промежуточного»(пространство лирического героя – поэта-эмигранта, «утопленника»). Все элементымотивно-образной системы, несмотря на свою амбивалентность и двойственность, тяготеютк той или иной сфере.9.
Эсхатологическое «антивремя» в поэтической вселенной Поплавского подразумеваеттемпоральную дискретность, наступление вечности и предчувствие преображенноголинейно-циклического Хроноса и реализуется в двух основных вариантах: призрачноговремени-отсутствия и прозрачного «одномоментного» времени.10. Истоком живого диалога художественных практик Штейгера, Червинской иПоплавского является символистская и постсимволистская (соответственно «полюсам»«парижской ноты» акмеистическая и авангардная) поэзия, сплетение и переосмыслениетрадиций которой утверждает статус «парижской ноты» как целостного явления, ставшегопродолжением и завершением эпохи серебряного века.Научная новизна исследования состоит в том, что в представленной диссертационнойработе поэтические произведения Б.Поплавского впервые непосредственно вводятся вконтекст творчества поэтов «парижской ноты», что позволяет дешифровать «код»энигматической поэтики «русского Рембо».
Расширен также ряд подтекстов, обращающихПоплавского к предшествующей русской литературной традиции. Реконструкциямифологической модели мира Поплавского, которой в диссертации уделяетсяпристальное внимание, призвана приблизить понимание специфики сюрреалистическоговарианта «языка русской эмигрантской литературы» (В.Хазан), до сих пор остающегосяпроблемной областью отечественного и зарубежного литературоведения.Теоретическая значимость представленной работы, с одной стороны, связана санализом т.н.
поэтики отрицания, в основе которой лежит апофатический принципсоздания художественного произведения; а с другой – проявляется в особом системноцелостном подходе к рассмотрению сюрреалистических текстов Б.Поплавского,позволяющем предложить адекватную концепции творчества поэта интерпретацию егоиндивидуально-авторского мифа.Фрагменты и результаты диссертационного исследования могут быть использованыпри подготовке лекций и практических занятий по общему курсу литературы русскогозарубежья или специализированных семинаров, посвященных художественному наследиюБориса Поплавского и поэтов «парижской ноты», что обуславливает практическуюценность работы.Апробация результатов исследования: основные положения и результатыдиссертационной работы были представлены в докладах на III Международной научнойконференции «Русская литература ХХ–ХХI веков: проблемы теории и методологииизучения» (МГУ, 2008), III Культурологических чтениях «Русская эмиграция ХХ века»(Москва, Дом-музей Марины Цветаевой, 2009), II Соколовских чтениях (МГУ, 2010), атакже на ХV, ХVI и ХVII Международных научных конференциях студентов, аспирантови молодых ученых «Ломоносов» (МГУ, 2008–2010).Структура работы: диссертация состоит из введения, трех глав, заключения ибиблиографии.Содержание работыВо введении дается обзор литературы по теме, обосновывается её актуальность,определяются цели и задачи исследования, его методологическая основа, научнаяновизна, теоретико-практическая значимость, формулируются положения, выносимые назащиту, а также приводится структура работы.В первой главе диссертации «Два “полюса” “парижской ноты”: “школа” ГеоргияАдамовича и Борис Поплавский» рассматриваются общие для поэтов «парижскойноты» идейно-эстетические установки, лежащие в основе столь различных поэтиктворчества А.Штейгера и Л.Червинской, с одной стороны, и Б.Поплавского – с другой.Такие черты поэзии, как точность соответствия «между начальным звуком ипоследующимотзвуком»,семантическаяполноценностьимаксимальнаяинформативность поэтической фразы в сочетании с недосказанностью, «рваным»синтаксисом, использованием традиционного для философской и интимной элегическойлирики пятистопного ямба, передающего доверительную, дневниковую интонацию, –обуславливали отказ приверженцев «школы» Адамовича от какого бы то ни было«украшательства», яркой образности, метафоричности стиха.
По Адамовичу, образдолжен рождаться в душе читателя, поэт не может отвлекать читающего выдуманным ифантастическим. Неприятие малейшей фальши и манерности, естественность и простотастиха при его филигранной «отделке» признавались необходимыми условиями поэзии.Для Адамовича поэзия есть «обычное» дело, которое становится откровением,случайность, оборачивающаяся открытием иного, необычного мира, заключающего в себеболь и радость человеческого существования. Поэзия призвана «развоплотить» тайнужизни и смерти.
Это поэзия «голого» слова, возвращающего к первоисточнику, к началу,сущности предметов и имен; поэзия, требующая сдержанного, ответственного, честного исерьезного отношения к слову. Отсюда происходит тот «выразительный аскетизм»,который О.Коростелев справедливо называет основополагающим принципом стихов,написанных поэтами «парижской ноты» и который обуславливает тяготение Штейгера иЧервинской к малым формам, чуждость их лирики любимым символистами циклам ипоэтическим «книгам». Стихотворение для «ближайших учеников» Адамовича подобномалому загадочному иероглифу, содержащему в себе тайну мира.
Наследник акмеизма,Адамович призывал своих адептов к духовной трезвости.Борис Поплавский, которого критик 1920-х–1930-х гг. Г.П.Федотов помимо Штейгераи Червинской называл в ряду «химически чистых парижан», в своей личности и в своемтворчестве воплотил «атмосферу», жизненную «подложку» молодой эмигрантскойлитературы. Социальная природа литературы, естественная для понимания «учителей»«молодежи», в условиях эмигрантского творчества «без ответа» была подвергнутасомнению. Поплавский озвучивает иное отношение к литературе, близкое тому«дилетантству», о котором напишет Ю.Тынянов применительно к Ф.Тютчеву.
ДляПоплавского поэзия – жест, выражение индивидуальной, детализированной сущностичеловеческого «я». Это связь с «общей духовной музыкой», но связь через «частноеписьмо». Показательно высказывание Поплавского о том, что «вообще стихи не важны,гораздо важнее быть знакомым с поэтом, пить с ним чай, ходить с ним в кинематограф,стихи же, в общем, это суррогат, это для тех, кто не может поговорить с глазу на глаз».Поплавский оказывается близок в своей позиции взглядам русских символистов иавангардистов: граница между жизнью и творчеством, между актом творенияхудожественного произведения и актом жизнестроения для него размыта. Личность илитература сплетены в единое целое. Именно эта черта была замечена Адамовичем ивызвала внутренний протест и непонимание.
Адамович отдавал себе отчет в том, чтовзаимопроницаемость литературного опыта и судьбы в сознании Поплавскогообуславливала его статус выразителя «ноты» молодого поколения, трагедии молодыхпоэтов, их поисков самоидентичности и своего настоящего. Критик также выступал за«человечность», исповедальность новой поэзии. Однако он всегда четко разграничивалсферу литературы и не литературы. Поплавский же заключал в себе «человеческийдокумент» в чистом виде», делал его исходной точкой своего творчества. Он словноначинал с того, чем грозил закончить Адамович.
Если для Адамовича «последняя»искренность оборачивалась молчанием (чит. отказом от литературы), для Поплавского онастановилась моментом возникновения художественного произведения как естественноговыражения стихии жизни. По Поплавскому, поэзия предваряет жизненный опыт. ДляАдамовича «настоящая поэзия возникает над жизнью, все в себя вобрав, все претворив».Обозначенные «до» и «после» Поплавского и Адамовича образуют две стороны одногоявления – слова как онтологической «границы», как связующего звена междуиндивидуальным и надындивидуальным бытием.Нельзя сказать, что Адамовичу была чужда идея русских символистов опреображающей силе и цели поэзии.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
