1 (638043), страница 5
Текст из файла (страница 5)
Больше ничего не могли от него добиться, потому что, выговоривши свою нескладицу, юродивый тотчас же скрылся (точно сквозь землю пропал), а задержать блаженного никто не посмел» [44,59].
Можно сколько угодно подсмеиваться над «институтом юродивых» в России, но без них до сих пор не обходится ни один из русских городов, эти провидцы нет-нет да и всколыхнут нашу жизнь очередным предсказанием бед и несчастий. Поэтому неудивительно появление Архипушки у Салтыкова–Щедрина. Причем он живой, его легко представить во плоти, легко увидеть, как он живет своей маленькой, забитой, неприметной жизнью, легко поверить в его ужасную, мученическую смерть в огне пожара, так правдиво, даже натуралистично, написанную Салтыковым- Щедриным [11,4].
И, только прочувствовав это биение сердца народного, пережив вместе с героями романа все беды и несчастья, начинаешь понимать гениальный замысел Салтыкова-Щедрина. Поставить рядом живое и мертвое, вознести дух живого и осмеять тлетворное – такого контраста не заметил бы разве что слепой душой человек. Только таким образом можно было показать, что полноправную, трепещущую от боли и обиды плоть народа невозможно победить мертвым куклам, в какие бы фантастические образы они ни рядились, утверждая бессмертие живых сил народа. Никакое угнетение не в состоянии умертвить или подавить их. Глуповские черты исчезнут из русской народной жизни, история, основанная на покорности народа, прекратит свое течение, гнет и произвол встретят отпор и будут сражены – таков смысл щедринской сатиры, стремящейся разбудить народ [22,150].
Глава 2. Художественное своеобразие романа «История одного города»
2.1. Приемы сатиры в романе.
Говоря о своеобразии сатиры в творчестве Салтыкова- Щедрина, нужно понимать, что его сатирический стиль, его приемы и методы изображения героев формировались вместе с идейно–творческим формированием взглядов писателя на народ. Человек, жизненно и духовно близкий к народным массам, выросший в среде народа, по долгу службы постоянно сталкивающийся с проблемами народа, - Салтыков-Щедрин впитал в себя народный дух, его язык, его настроения. Это позволило ему уже в ранних своих сатирических циклах («Губернские очерки», «Помпадуры и помпадурши», «Ташкентцы» и др.) очень глубоко и верно оценивать хищническую сущность крепостников, дворянства и нарождающейся буржуазии и кулачества. Именно здесь начинало оттачиваться оружие сатирика. Н.А. Добролюбов писал о творчестве Салтыкова-Щедрина в тот период так: «В массе же народа имя г. Щедрина, когда оно сделается там известным, будет всегда произносимо с уважением и благодарностью: он любит этот народ, он видит много добрых, благородных, хотя и неразвитых или неверно направленных инстинктов в этих смиренных, простодушных тружениках. Их–то защищает он от разного рода талантливых натур и бесталанных скромников, к ним-то относится он без всякого отрицания. В «Богомольцах» его великолепен контраст между простодушной верой, живыми, свежими чувствами простолюдинов и надменной пустотой генеральши Дарьи Михайловны или гадостным фанфаронством откупщика Хрептюгина». Но в этих произведениях Щедрин еще не обладает всей полнотой сатирической палитры: психологические портреты чиновников, взяточников, бюрократов, хотя и подкреплены говорящими фамилиями, как у этого Хрептюгина – захребетника народного, еще не несут на себе печати злого обличительного смеха, каким заклеймены уже герои «Истории одного города».
Вообще, если бы «История одного города» не была таким талантливым и глубоким произведением, каковым оно является, его можно было бы использовать как учебное пособие о формах и методах применения сатиры.
Здесь есть все: приемы сатирической фантастики, необузданная гиперболизация образов, гротеск, эзоповский язык иносказаний, пародия на различные институты государственности и политические проблемы. «Проблемы политической жизни – вот те проблемы, в художественную трактовку которых у Щедрина обильно включается гипербола и фантастика. Чем острее политические проблемы, затрагиваемые сатириком, тем гиперболичнее и фантастичнее его образы» [2,224]. Например, тупость и ограниченность государственных чиновников, занятых ограблением народа, Салтыков–Щедрин описывал и раньше, однако только в «Истории одного города» появляется Брудастый с его пустой головой, в которую встроен органчик с двумя романсами «Разорю!» и «Не потерплю!».
Все презрение, которое только способен был выразить автор к подобного рода деятелям, выражено в этом гротесковом образе, переданном в фантастическом, якобы, плане. Но намек автора, что подобные фигуры – не редкость в русской действительности, действует на общественное мнение гораздо острее. Образ Брудастого - фантастический и поэтому смешной. А смех – оружие. Умному человеку он помогает верно оценить явление или человека, а деятели, подобные Брудастому, узнав себя, тоже вынуждены смеяться, а то как бы все не узнали об их пустой голове. Здесь автор, кроме того, применяет прием присвоения своим персонажам говорящих фамилий (брудастый – особая порода свирепых лохматых собак), - и вот получается знаменитый щедринский персонаж: тупой, свирепый, с обросшей шерстью душой человек. И тогда можно представить, что будет с народом, отданным во власть такому правителю. «Неслыханная деятельность вдруг закипела вдруг во всех концах города; частные пристава поскакали; квартальные поскакали; будочники позабыли, что значит путем поесть, и с тех пор приобрели пагубную привычку хватать куски на лету. Хватают и ловят, секут и порют, описывают и продают… и над всем этим гвалтом, над всей этой сумятицей, словно крик хищной птицы, царит зловещее «Не потерплю!» [44,20].
Характерная черта сатиры Салтыкова-Щедрина состоит в том, что он с особой тщательностью, с большим психологизмом рисует портреты своих героев, а уж потом эти герои, уже как бы самостоятельно, исходя именно из нарисованного автором портрета, начинают жить и действовать. Все это напоминает театр кукол, о чем неоднократно упоминал автор в разные периоды жизни, как в сказке «Игрушечного дела людишки»: «Живая кукла попирает своей пятой живого человека». Недаром, современный писателю художник А.И. Лебедев в своем шаржированном рисунке изобразил Щедрина в виде собирателя кукол, которых он беспощадно пришпиливает своей острой сатирой к страницам своих книг.
Примером таких живых кукол в «Истории одного города» можно назвать оловянных солдатиков Бородавкина, которые войдя в ряж, налившись кровью и свирепостью, набрасываются на дома жителей Глупова и в несколько мгновений разрушают их до основания. Настоящий же солдат в понимании Салтыкова–Щедрина, как выходец из того же народа, призванный к тому же защищать народ от врага, не может и не должен выступать против народа. Лишь оловянные солдатики, куклы способны забыть свои корни, неся боль и разрушение своему народу [10,19].
И все–таки в «Истории одного города» есть один чисто фантастический период. Это период правления жандармского офицера – полковника Прыща (правда, в «Описи градоначальникам» он всего-навсего майор). Но и здесь Салтыков–Щедрин остается верен своей манере: в том, что у Прыща оказалась фаршированная голова, каковая и была откушена неким сластолюбивым предводителем дворянства, скорее всего следующим за Прыщом статским советником Ивановым, который «умер в 1819 году от натуги, усиливаясь постичь некоторый сенатский указ» [44,17]; в этом факте для Салтыкова– Щедрина как раз ничего необычного нет. Автор и до «Истории одного города» выводил образы поедающих друг друга чиновников. Зависть и подсиживание, вплоть до дворцовых переворотов, – настолько характерная черта русской действительности, что, как бы ни старался автор натуральнее и правдоподобнее описать фантастическое поедание головы, политой предводителем дворянства уксусом и горчицей, - ни у кого из читателей не остается сомнений, что речь идет именно о зависти, мерзком и пакостном чувстве, толкающем человека на низость и даже на убийство соперника, мешающего занять лакомое место [10,21].
Фантастика этого периода заключена в другом: как могло такое произойти, что при правлении именно жандарма Прыща город Глупов «был доведен до такого благосостояния, которому подобного не представляли летописи с самого его основания»[44,107]. У глуповцев вдруг всего «очутилось против прежнего вдвое и втрое» [44,107], а Прыщ смотрел на это благополучие и радовался. Да и нельзя было не радоваться ему, потому что всеобщее изобилие отразилось и в нем. Амбары его ломились от приношений, делаемых в натуре; сундуки не вмещали серебра и золота, а ассигнации просто валялись на полу» [44,105]. Фантастичность подобного благоденствия народа как раз и заключается в том, что за всю историю России не было ни одного периода, когда бы народ жил спокойно и богато. Скорее всего, Салтыков- Щедрин, со свойственным ему въедливым сарказмом, изображает здесь укоренившуюся в России привычку пускать пыль в глаза, строить «потемкинские деревни» [22,214].
Наряду с гиперболой и фантастикой Салтыков–Щедрин в «Истории одного города» очень умело использует эзоповский язык, иносказательность. Причем очень часто автор использует этот прием, если можно так сказать, «доказательством от противного». Обратимся, например, к главе «Войны за просвещение», где «оказывалось, что Бородавкин поспел как раз кстати, чтобы спасти погибающую цивилизацию. Страсть строить на «песце» была доведена в нем почти до исступления. Дни и ночи он все выдумывал, что бы такое выстроить, чтобы оно вдруг, по выстройке, грохнулось и наполнило вселенную пылью и мусором. И так думал, и этак, но настоящим манером додуматься все–таки не мог» [44,74]. На полном серьезе автор, как бы даже сочувствуя этому неутомимому труженику административного фронта, описывает творческие муки в поисках приложения сил, бурлящих под мундиром, застегнутым на все пуговицы. И лишь перевернув эту картинку, можно понять глубину презрения автора к очередной марионетке, для которой есть один закон: «Ежели чувствуешь, что закон полагает тебе препятствие, то, сняв оный со стола, положи под себя. И тогда все сие, сделавшись невидимым, много тебя в действии облегчит» [44,78]. А если учесть, что «действием» в данном случае нужно считать волюнтаристское решение повсеместно сеять горчицу вместо ржи и пшеницы, повлекли за собой гибель людей, разорение стрелецкой слободы, многие беды и несчастья для народа, можно себе представить, к каким последствиям привело бы какое–нибудь более серьезное решение рьяного администратора. Таким образом, по словам Я.Эльсберга, сатира Салтыкова–Щедрина «разоблачала врагов очень часто их же собственными словами, но пародийно преломленными или данными в иронических сочетаниях»[35,414]. Так, явившийся в «Эпоху увольнения от войн» «черкашенин» Микаладзе «не только не позволял себе ничего утверждать слишком резко, но даже любил, при докладах, употреблять выражения, вроде: «Итак, вы изволили сказать» или «Я имел уже честь доложить вам» и т.д. Только однажды выведенный из терпения продолжительным противодействием своего помощника, он позволил себе сказать: «Я уже имел честь подтверждать тебе, курицыну сыну…», но тут же спохватился и произвел его в следующий чин. Страстный по натуре, он с увлечением предавался дамскому обществу, и в этой страсти нашел себе преждевременную гибель» [44,91].
Зная о том, что Щедрин хорошо знал язык народа и не чурался крепких выражений, можно только подозревать, что имел в виду автор под выражением «курицын сын», а в сочетании с выражением «Я уже имел честь…» создается исключительный по своей ироничности симбиоз словосочетаний [6,40].
Пародией пронизана вся ткань «Истории одного города», начиная с введения «От издателя» и «Обращения к читателю», кончая «Оправдательными документами». Умело копируя стилистику летописей и в особенности миф о норманнском происхождении княжеской власти в России, Салтыков–Щедрин, на самом деле пародирует широко распространенные в то время взгляды адептов государственной школы, возносивших хвалу самодержавному строю. Их напыщенный слог, пересыпанный церковными славянизмами, вставляемыми и к месту и не к месту, очень тонко подмечен автором и широко используется и в речи героев, и в комментариях летописца. Бородавкин, например, не просто вел войны за просвещение, он «расточил всех», так что даже попа не оказалось, чтобы тот «засвидетельствовал исшествие многомятежного духа», когда его самого, за все его художества, подвергли экзекуции, где он и умер. Автор, да и любой человек, хотя бы часом оказавшийся во власти такого Бородавкина, сказал бы в этом случае просто: «Собаке – собачья смерть», но «исшествие мятежного духа» - намного эффективнее било по всем псевдонародным либералам, которые пиявками висели на плечах народа.
В свою очередь, И.Т. Ищенко в своем исследовании «Пародии Салтыкова–Щедрина» отмечает, что «Оправдательные документы» основаны на прочном фактическом фундаменте. Но использование сатириком богатого фактического материала, конечно, ничего общего не имеет с плоским натуралистическим копированием. Официальным указом и уставом Щедрин противопоставил свои, пародийно – сатирические уставы, в основе которых лежит «одна жестокая насмешка» [10,69]. В этом отношении один «Устав о добропорядочном пирогов печении» чего стоит: Беневоленский с очень большой серьезностью, применяя отточенный государственно–канцелярский слог, пишет предписание о том, что и без него известно каждому – как печь пироги, какую начинку класть, а цель указа одна – урвать и себе от тех пирогов, да повкуснее, из самой середины.
2.2. Художественные средства изображения народа.
Исследуя тему народа в произведении «История одного города» Салтыкова–Щедрина, необходимо остановиться на вопросе художественных средств, использованных автором при изображении жителей города Глупова.
Роман изобилует точными и отточенно-злыми характеристиками властителей, можно только восхищаться талантом писателя, как сатирика. Но, если при этом забывать цель, ради которой было написано это произведение – воспитание народа, его просвещение, стремление пробудить его лучшие качества, - книга может просто остаться сборником анекдотов, о которых забывают по прошествии какого–то времени. Почему же этого не происходит более столетие спустя?
Наверное, прав оказался Белинский, пророчивший Щедрину всеобщую народную любовь, по мере повышения образованности народа, именно за то, что, несмотря на злую критику народного непротивленчества, равнодушия и политической пассивности, автор умел выразить любовь и восхищение своим народом. Как верно подмечает Е. Покусаев, только на первый взгляд кажется, что в изображении народа писатель обращается к тем же приемам гиперболы и гротеска, какими создавались сатирические темы правителей. Бесспорно, изобличающий смех звучит и в народных эпизодах. Здесь тоже нередки элементы художественного преувеличения и фантастики. И, тем не менее, анализ текста показывает своеобразие разработки народной темы. Различие обусловлено, прежде всего, идейными соображениями. Решающее из них то, что автор «Истории одного города» выступает защитником народа и последовательным, гораздо более последовательным, чем сам народ, врагом его врагов [25,79].
Свою любовь к народу в «Истории …» Салтыков–Щедрин не выпячивает, не декларирует на каждой странице, он просто позволяет своему народу жить именно той жизнью, какой они жили уже века до него. Единственное, что он себе позволяет, как художнику, это расставить свои акценты, добавляя колорита именно там, где он хотел бы что–то поправить в характере, психологии глуповцев. Здесь можно назвать два характерных эпизода: с ямщиком Дмитрием и ходоком Евгением. Дмитрий, доведенный до полного отчаяния самодурством Фердыщенки, идет на все, даже совершает поджег в доме бригадира и «как отъявленный вор и злодей, от всего отпирался».
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
