1 (638043), страница 3
Текст из файла (страница 3)
1.3. Народ в разные периоды глуповской истории.
Роман «История одного города», по словам самого Салтыкова–Щедрина, не замысливался, как нечто строго хронологическое, подчинённое конкретным историческим событиям, в которых живут и действуют конкретные исторические личности. Хотя, с другой стороны, уже во введении «От издателя» автор смело ставит даты: с 1731 по 1825 годы, как годы, когда была написана летопись города Глупова. Однако, Щедрин тут же, в главе «О корени происхождения глуповцев», нарушает очерченную хронологию. Взяв за основу расхожий миф о «норманнском» происхождении княжеской власти на Руси, автор заставляет свой народ тоже искать себе князя. Князь, согласившийся сдуру володеть глуповцами, очень скоро понял, что все воры–воеводы, посланные им в Глупов, только о себе пекутся и потому «прибыл собственною персоною в Глупов и возопил: «Запорю!» С этим словом начались исторические времена» [44,14].
Уже исходя из этого зачина, видно, что исторически возникновение Глупова и начало в нём исторических времён (т.е. тех времён, которые должны были бы попасть в «Глуповского летописца») не совпадает со временем возникновения мифа о «норманнском» происхождении русских князей. Конечно, можно вслед за А.Сувориным возмущаться некомпетентностью автора в вопросах истории, но читая эту главу, насквозь пронизанную народным духом с его присказками, поговорками, дразнилками, осознаёшь, что писатель, так мастерски владеющий истинно народным языком, не может не знать истории своего народа. Иными словами, для автора эти условно поставленные даты не играют никакой определяющей роли. Для него более интересна эволюция народа.
Определив, что для Салтыкова-Щедрина совершенно не важны были исторические рамки и упоминаемые исторические личности для построения композиции «Истории одного города», можно было бы уже не обращать внимания на многие несообразности и нестыковки, если бы за этими отклонениями не просматривалась бы авторская идея. Охватывая всю книгу разом, просто передавая впечатление от прочитанного, действительно можно определить «Историю одного города» словами самого автора: «жизнь, находящаяся под игом безумия».
Но всегда ли народ подчиняется этому безумию, есть ли что-то светлое в его облике на страницах книги? На этот вопрос можно дать ответ, если рассмотреть аспекты поведения народа в разные периоды глуповской истории. Для этого обратимся вновь к главе «О корени происхождения глуповцев».
Интересны рассуждения ходоков за княжеской властью, когда тот отказался ими володеть. « - За что он нас раскостил? – говорили одни, - Мы к нему всей душой, а он послал нас искать князя глупого?
Но в то же время выискались и другие, которые ничего обидного в словах князя не видели.
- Что же! – возражали они, - наш глупый-то князь, пожалуй, еще лучше будет! Сейчас мы ему коврижку в руки: жуй, а нас не замай!» [44, 10].
Рассуждения простые и чисто русские. Щедрин ясно видел эту житейскую мудрость русского мужика: дай мужику волю хозяйствовать, он не только двух генералов, всё государство прокормит, и сам ещё в прибытке окажется. Эту великую созидательную силу народа Щедрин всегда высоко ценил и пестовал в своих произведениях.
Когда же, где, на каком этапе русский народ потерял способность самостоятельно и свободно решать все свои проблемы? Исторически этот переход от свободной жизни к централизованной власти, наверное, можно объяснить многими причинами: нашествием монголо-татар, непрекращающейся междуусобной рознью русских князей и т. д. Но эти причины не объясняют, как вольный и свободолюбивый народ, воспетый в былинах и летописях, утратил способность противиться произволу, превратился в раба. Трудолюбие, огромный созидательный потенциал в словах ходоков за княжеской властью уже отдаёт каким- то безразличием, равнодушием, пусть, дескать, будет хоть и глупый, да нам жить даёт. Осознавал ли народ, что в этот период он теряет свободу, что глуповская власть не оставит им даже надежды на жизнь?
«Вот она, княжеска правда какова!» – говорили они. И ещё говорили: «Такали мы, такали, да и протакали!» Один же из них, взяв гусли, запел:
«Не шуми, мати зелёная дубравушка!
Не мешай добру молодцу думу думати,
Как заутре мне, добру молодцу, на допрос идти
Пред грозною судью, самого царя…» [44,13].
«Чем далее длилась песня, тем ниже понуривались головы головотяпов». «Были между ними, - говорит летописец, - старики седые и плакали горько, что сладкую свою прогуляли; были и молодые, кои той воли едва отведали, но и те плакали. Тут только познали все, какова прекрасная воля есть» …но драма уже совершилась бесповоротно» [44,13]. Но, соглашаясь на княжеское правление и оплакивая свою волю, народ не кажется смирившимся, он поёт старую разбойничью песню; именно в разбойничьей вольнице теперь будут на многие годы вперёд укладываться самые светлые идеалы народа, его мечты о свободе.
Совсем другим представляется народ уже буквально в следующей главе «Органчик». «По Краткой описи» значится под № 8. Издатель нашёл возможным не придерживаться строго хронологического порядка… представить здесь биографии только замечательнейших градоначальников» [44,17]. Да, и о ком там было говорить, до Дементия Варламовича Брудастого? Все предшественники Брудастого - отщепенцы народа, вышедшие из низов, случайные люди, т.е. волей случая и фавором власть предержащих поднятым к вершинам власти, «из грязи, да в князи».
Это ещё одна характерная черта русского народа: временщик, «человек в случае», как правило, не имеющий стойких народных корней, поставленный управлять неважно чем (баней, городом, страной) - проявляет на этом поприще недюжинную силу, направленную на угнетение того самого народа, который его породил. Некоторые из них, чтобы напрочь откреститься от своего народа, выдумывают себе генеалогическое древо, хоть от колокольни Ивана Великого, лишь бы снискать себе милость высшего начальства. Кончают они обычно плохо. То собаки их разорвут, то бурей сломает, а чаще, сделав свое грязное дело, они уничтожаются той самой властью, которая их прежде возвышала.
Николаев Д.П. обращает свое внимание на этих градоначальников «в случае»: это те же глуповцы: один бывший истопник, другой – брадобрей, третий поднят волной дворцового переворота из лейб-кампанцев и т.д. В них, так или иначе, автором заложены те же самые качества – безропотность и начальстволюбие, что и у всех глуповцев, с той только разницей, что им теперь дано право не только быть сечеными, но и сами они могут сечь. Ферапонтов «столь охоч был до зрелищ, что никому без себя сечь не доверял» [44, 15]. Великанов «перебил в кровь многих капитан-исправников», причем «обложил в свою пользу жителей данью по три копейки с души» [44, 15]. Именно подобное крахоборство в сочетании с их невежеством и являлось истинной причиной их очень быстрой сменяемости.
Брудастый же, хоть и оказался впоследствии «самозванцем», явил собою образец совершенно нового отношения к делу подавления народа. Глуповцы, «избалованные» предыдущими правителями, «любят, чтобы у начальника на лице играла приветливая улыбка, чтобы из уст его, по временам, исходили любезные прибаутки… Начальник может совершать всякие мероприятия, он может даже никаких мероприятий не совершать, но ежели он не будет при этом калякать, то имя его никогда не станет популярным» [44, 19]. Но так ли уж популярны все эти Клементии, Ламврокакисы, Пфейферы, если даже Издатель не счел нужным более подробно остановиться на деятельности хотя бы одного из них, ограничившись лишь краткими, но очень емкими замечаниями в «Описи градоначальников». Да и что им оставалось делать, этим «псевдонародникам», кроме как приветливо улыбаться и сыпать прибаутками. Каждый из них прекрасно осознавал, что возвышение, которое их постигло «случайно», может в любой момент низвести их назад в народную массу, а уж там им не поздоровилось бы.
Салтыков-Щедрин, прекрасно знавший эту особенность фаворитизма, развенчивает его зло и едко; в его коротких записях по каждому из предшественников Брудастого нет ни одного градоначальника, который бы не кончил плохо. Одно при прежних начальниках было хорошо: им «сунул коврижку» - и сиди, вспоминай «старинные глуповские вольности».
Не таков Дементий Варламович Брудастый. Вломившись в пределы городского выгона, пересек уйму ямщиков, не обращая внимания на собравшихся его приветствовать «архистратиков», буркнул: «Не потерплю!» - и скрылся в кабинете» [44, 19]. Намек Щедрина на екатерининское правление – «время было такое, что нельзя было терять ни одной минуты» [44, 18], оправдывает и все дальнейшее поведение Брудастого. Екатерина Великая начала свой «золотой век» с реформирования России, которое, безусловно, требовало огромных денег. Потому и оправдана спешность появления Брудастых и их основная задача – выколачивание недоимок, ограбление народа. А для такой задачи и не нужна никакая другая музыка, кроме «Не потерплю!» и «Разорю!». И глуповцы «ужаснулись», поняв, что коврижкой уже не обойтись, когда вся сила власти обрушилась на них. «Глупов, беспечный, добродушно-веселый Глупов, приуныл. Нет более оживленных сходок за воротами домов, умолкло щелканье подсолнухов, нет игры в бабки. Улицы запустели, на площадях показались хищные звери. Люди только по нужде оставляли дома свои и, на мгновение показавши испуганные и изнуренные лица, тотчас же хоронились» [44, 20].
Вся последующая фантасмагория с органчиком в пустой голове градоправителя, по мнению многих исследователей творчества Щедрина, не более как способ выйти из-под удара цензуры. Факт остается фактом: вся деятельность Брудастых и подготовила то народное возмущение, которое у Салтыкова-Щедрина вылилось в главе «Сказание о шести градоначальницах», названное в «Описи градоначальникам» «пагубным безначалием, продолжавшимся семь дней» [44, 15].
Аллегории Салтыкова-Щедрина в «Истории одного города» очень сложны, это признают многие исследователи его творчества. Может быть, поэтому в «Сказании о шести градоначальницах» никто из них не увидел намека на пугачевское восстание, хотя многие, указывая на хронологию появления Брудастого в Глупове, связывают его имя с правлением Екатерины Великой. Следуя их логике, Брудастые, доведя народ до окончательного обнищания и бесправия, поставили Россию на грань крестьянской войны против существующей монархии. «Пагубное безначалие» - ничто иное как «бессмысленный русский бунт». Салтыков-Щедрин изображает этот бунт так, как он его понимал, перекликаясь в его оценке с оценкой А.С. Пушкина в «Капитанской дочке». Пугачев, провозгласив себя воскресшим, якобы, царем, не представил народным массам новых идеалов, он просто сменил один объект поклонения на свою фигуру.
Салтыков-Щедрин, верный своим творческим традициям сатирика, вместо одной фигуры выставляет целых шесть, олицетворяющих в свою очередь основные пороки человека: властолюбие, корысть, жадность, чревоугодие, прелюбодейство, воровство. Как Пугачев, претендентки на городскую власть в Глупове, объявляют себя в той или иной степени причастными к городнической короне: у Ираиды Палеологовой и фамилия подходящая, и муж где-то, как-то вроде бы «исправлял должность градоначальника» [44, 31]. У Клемантинки де Бурбон папаша был из этого звания (тоже под большим вопросом), далее идут любовницы градоначальников, прачки, служанки и т.п. Применив свой излюбленный прием гротеска, Салтыков-Щедрин высказал свое неприятие именно такой формы народного движения, когда один властитель заменяется другим властителем, особенно если эта замена сопровождается беспричинным, бессмысленным по своей жестокости избиением ни в чем не повинных Степок, Ивашек, Тимошек, то есть того самого народа, о котором всегда болела душа Салтыкова-Щедрина.
Пугачев, точно также как и все салтыковские градоначальницы, был предан народом, поднятым на войну, но не вооруженным истинными идеалами свободы. А без этих идеалов народный бунт был просто ужасен: «Выходили на улицу и кулаками сшибали проходящим головы, ходили в одиночку на кабаки и разбивали их, ловили молодых парней и прятали их в подполье, ели младенцев, а у женщин вырезали груди и тоже ели» [44, 38]. При известной доле гротеска и иносказательности, картина получилась у Салтыкова-Щедрина жуткая, но правдивая.
Однако, не приемля бессмысленной жестокости народного бунта, Салтыков-Щедрин не мог не сочувствовать тяге народа к освобождению от гнета тирании; осуждая предательство соратников Пугачева, он сравнивает их с вонью клопов, которые заели Дуньку толстопятую, а потом попрятались в щели.
Завершая главу «Сказание о шести градоначальницах», Щедрин пишет фразу: «Так кончилось это бездельное и смеха подобное неистовство; кончилось и с тех пор не попадалось» [44, 41]. Этой фразой автор дает понять, что с разгромом пугачевского бунта в русском обществе завершился и процесс окончательного закабаления народа, сопровождавшегося, к тому же, искривлением народной психологии, привившим в душе народа покорность и начальстволюбие. Теперь какой бы ни был в Глупове градоначальник: либерал Двоеруков, самодур Фердыщенко, воинствующий дурак Василиск Бородавкин или ловелас Микаладзе, - народу уже ничего поделать нельзя было. «Можно только сказать себе, что прошлое кончилось и что предстоит начать нечто новое, нечто такое, отчего охотно бы оборонился, но чего невозможно избыть, потому что оно придет само собой и назовется завтрашним днем» [44, 62]. «Разорю!», «Не потерплю!» слышится со всех сторон, а что разорю, что не потерплю – того разобрать невозможно. Рад бы посторониться, прижаться в углу, но ни посторониться, ни прижаться нельзя, потому что из всякого угла раздается все то же «разорю!», которое гонит укрывающегося в другой угол и там, в свою очередь опять настигает его. Это была какая-то дикая энергия, лишенная всякого содержания…» [44, 73].
Теперь народу ничего не оставалось делать, кроме как бунтовать, стоя на коленях. Самое страшное в этом стоянии, по мнению Салтыкова-Щедрина, было то, что народ это стояние сам вслед за своими правителями воспринимал как бунт: «глуповцы стояли на коленях и ждали. Знали они, что бунтуют, но не стоят на коленях не могли» [44, 76].
Единственным градоначальником, который смог сдвинуть эволюцию глуповского народа с этой омертвляющей коленопреклоненной точки, стал Угрюм-Бурчеев. Либеральные правители Прыщ, Иванов, Грустилов, представляя собой «идеального» градоначальника для глуповцев (очень уж они подходили под их формулу: «вот тебе коврижка, а нас не замай»), тем не менее с колен народ не подняли. Более того, ко всем качествам глуповцев в их правление добавились лень и тунеядство вследствие начавшегося расслоения общества, которое чуть было не закончилось библейским «смешением языков». Всеобщее тунеядство с попустительства Грустилова привело к обнищанию народа, но так как причин этого очередного бедствия по «счастливому отсутствию духа исследования» [44, 128] никто из глуповцев не искал, оставалось только терпеть. «Если глуповцы с твердостию переносили бедствия самые ужасные, если они и после того продолжали жить, то они обязаны были этим только тому, что вообще всякое бедствие представлялось им чем-то совершенно от них независящим, а потому и неотвратимым. Самое крайнее, что дозволялось ввиду идущей навстречу беды, - это прижаться куда-нибудь к сторонке, затаить дыхание и пропасть на все время, пока беда будет крутить и мутить. Но и это уже считалось строптивостью; бороться или идти открыто против беды – упаси боже!» [44, 128].
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
