1 (638043), страница 2
Текст из файла (страница 2)
В это время в воображении Салтыкова-Щедрина начинает формироваться сатирический образ города Глупова. В очерке «Клевета» (1861г.) город Глупов – развернутый образ-гротеск, символизирующий целую общественно-политическую систему. Дворянски-помещечья масса представляется обитателями некоего «горшка» - глуповцев, некогда получивших и получавших куски от самодержавной власти: «какая-то рука бросила им в горшок кусок черного хлеба» [32, 309]. Этот брошенный кусок – символическое обозначение крепостного права. Но вот явилась «другая рука» (все то же самодержавие, но в другое время и в новых обстоятельствах «эпохи возролждения»), которая «ошпарила» глуповцев, то есть лишила их главной опоры – власти над крепостным крестьянином.
В очерке «Наши глуповские дела» (1861 г.) уже звучит горькая ирония, ибо спит непробудно под ласкающие звуки волн реки Глуповицы «благословенный» город и вовсе не желает просыпаться.
У Глупова нет истории. Щедрин не видит в глуповском бытии ничего, кроме бессмысленных шараханий. «Испуг!» - говорили мне отекшие, бесстрастные лица моих сограждан; «испуг!» - говорили мне их нескладные, отрывистые речи; «испуг!» - говорили мне их торопливое, не осмысленное сознанием стремление сбиться в кучу, чтоб поваднее было шарахаться… Испуг, испуг, испуг!.. И вдруг я понял и прошлое, и настоящее моего родного города… Господи! Мне кажется, что я понял даже его будущее!» - почти с отчаянием восклицает Щедрин [32, 314 – 315].
Но ведь в глуповском «горшке» варятся и крестьяне (Иванушки). В очерке «Наши глуповские дела» рассказывается притча о старом коне – воронке, который всегда ходил на пристяжке, а тут его велено втиснуть в оглобли. «Я сам видел, как выводили воронка из конюшни, как его исподволь подводили к оглоблям, как держали его под уздцы, все в чаянии, что вот-вот он брыкнет». Но не брыкнул старый воронко, «не изменил обычаям праотцев», «не исказил одним махом задних копыт истории Глупова». Иванушка (воронко) тоже оказался глуповцем.
Из этого иносказания можно заключить, что Щедрин надеялся на активное участие крестьянства в общественно-политических изменениях, которые происходили в России в 60-е годы XIX века. Но это не была та страстная вера в возможность организованного крестьянского выступления, которой отличались Чернышевский и другие революционные демократы [17, 99]. В конце 1861 года Салтыков-Щедрин ясно понял, что «воронко» не взбрыкнул и в обозримом будущем не взбрыкнет.
В четвертом очерке складывавшегося цикла «К читателю» (1862 г) тема русского крестьянства, тема Ивашек, остается главной. Иванушки в своем глуповском качестве становятся отныне предметом щедринской сатиры. По этому поводу рассказывается «глуповский анекдот» о человеке, ослушавшемся приказаний начальства, которое послало для расправы над ним полицейского. Дело тут в отношении к расправе свидетельницы-толпы: «…толпа была весела, толпа развратно и подло хохотала: «Хорошень его! хорошень его!» - неистово гудела тысячеустая. «Накладывай ему! накладывай! вот так! вот так!» - вторила она мерному хлопанью кулаков». «Вот тебе младший наш Глупов, наш Иванушка!» [32, 319]. Вслед за Щедриным становится горько-печально от того, что нет в русском обществе реальных сил, которые могли бы стать основой его возрождения.
В 1863 году Щедрин вошел в редакцию журнала «Современник» и стал его автором: он начал вести ежемесячную хронику «Наша общественная жизнь». И если предметом глуповского цикла был Глупов дореформенный и «возрождающийся», то предметом хроники стал Глупов пореформенный, переживший 1862 год. В событиях этого года Щедрин увидел грань между «эпохой возрождения», когда на фоне «глуповского распутства» все же складывалось новое (крестьянская реформа), и эпохой, когда подняло голову, «окрылилось» старое, «умирающее». «Благонамеренные мечтания о сближении сословий» Щедрин считает теперь несостоятельными.
Он вновь обращается к народу как к силе, которая явилась определяющим фактором крестьянской реформы. «Это сила не анархическая, а устроительная» - считает Щедрин. В истории он видит как бы два потока: историю народа – «внутреннюю, в конечном итоге устроительную, и историю правителей, официальную, и, несмотря на внешний блеск, в сущности бесплодную [32, 345].
Мысль о народе как начале начал социально-исторического процесса будет присутствовать у Салтыкова-Щедрина и в последующие годы («Письма из провинции», 1868 г). Но наряду с этим в его произведениях останется особый скептический элемент, связанный с отсутствием у сатирика страстной веры в возможность скорого крестьянского выступления [21, 83].
В конце 60-х годов XIX века на историческую арену выступило народничество, теоретики которого – М. Бакунин, П. Лавров, П. Ткачев – по-разному видели роль народа в историческом процессе. Одни стояли за то, чтобы немедленно без подготовки поднять крестьянские массы на бунт. Другие выступали за необходимость идейного просвещения мужика. Чью же точку зрения разделял Салтыков-Щедрин? Ответом на этот вопрос можно считать роман «История одного города» (1869 – 1870 г.г.).
Салтыков-Щедрин как хороший знаток русской крестьянской действительности, трезвый мыслитель, проанализировавший уроки поражения революционеров 1861 года, предстает перед нами пропагандистом-народником. Именно это трезвый взгляд на народ позволил Щедрину изобразить глуповцев «не нагибаясь к мужику», «не кокетничая» с ним. «Губернские очерки» были полны сочувствия «мужику»; в «Истории одного города» сочувствие дополнилось суровой критикой народного простофильства. «Он как опытный охотник, смело и решительно будит спящего в берлоге медведя. Ведь только проснувшись и поднявшись во весь рост, этот медведь может ощутить себя по-настоящему сильным» [11, 4]. Именно такой видел свою миссию Салтыков-Щедрин, описывая историю города Глупова.
«Невозможно ни на минуту усомниться, что русский мужик беден действительно, беден всеми видами бедности, какие можно только представить, и, - что всего хуже, - беден сознанием этой бедности» [32, 410]. Вот что вызывает боль и отчаяние сатирика – «бедность сознанием». Исторически выработавшаяся «бедность сознанием» – вот главная беда.
Где же выход? Конечно, «сближение с народом» необходимо. Но пора перестать «сближаться» на почве общего застолья с произнесением тостов и речей о любви к «меньшей братии». Мужик должен являться не в качестве «меньшей братии», а «в качестве человека». Необходимо изучение народных нужд и представлений, сложившихся более или менее своеобразно, но все-таки принадлежащих взрослому человеку. Чтобы понять, что именно нужно народу, что ему не достает, необходимо поставить себя на его точку зрения…» [32, 412].
Так Салтыковым-Щедриным была выражена философско-историческая формула, которая легла в основу «Истории одного города».
В романе Щедрин не только славил золотое народное сердце, но и в сатирически заостренном виде высказывал горестный упрек в адрес «мужика». Свое критическое отношение он объяснял так: «…как бы я ни был предан массам, как бы ни болело мое сердце всеми болями толпы, но я не могу следовать за нею в ее близоруком служении неразумию и произволу» [21, 84].
В 1871 году критик А.С. Суворин опубликовал в журнале «Вестник Европы» критическую статью под названием «Историческая сатира», в которой одним из главных пунктов обвинения Салтыкова-Щедрина был тезис о глумлении сатирика над народом. Щедрин откликнулся на статью Суворина в письме к А.Н. Пыпину, как полагал Щедрин, близко стоявшему к редакции «Вестника Европы», а также в письме в редакцию журнала. «…недоразумение относительно глумления над народом, как кажется, происходит от того, что рецензент мой не отличает народа исторического, то есть действующего на поприще истории, от народа, как воплотителя идеи демократизма. Первый оценивается и приобретает сочувствие по мере дел своих. Если он производит Бородавкиных и Угрю-Бурчеевых, то о сочувствии не может быть и речи; если он выказывает стремление выйти из состояния бессознательности, тогда сочувствие к нему является вполне законным, но мера этого сочувствия все-таки обуславливается мерою усилий, делаемых народом на пути к сознательности. Что же касается до «народа» в смысле второго определения, то этому народу нельзя не сочувствовать уже по одному тому, что в нем заключается начало и конец всякой индивидуальной деятельности» [45, 271].
Обобщая исследование природы понимания народности М.Е. Салтыкова-Щедрина, можно сказать, что гражданская позиция писателя по отношению к народу к моменту выхода в свет романа «История одного города» полностью сложилась. Хотя этот процесс не был быстрым и гладким.
1.2. Народ и власть как центральная тема романа «История одного города».
Как определил один из исследователей творчества М.Е.Салтыкова-Щедрина В.К.Кирпотин, «Щедрина интересовали не биографии градоначальников. Его внимание было сосредоточено на власти, определявшей жизнь страны и характер правления. Власть исследуется сатириком под двойным углом зрения. С одной стороны, это сатирическое изображение власть имущих, с другой – подвластных» [12,120].
Подобная точка зрения поддерживалась многими более поздними исследователями. (Е.Покусаев, А.Бушмин, М.Горячкина, Д.Николаев и др.). Для них «История одного города» - центральная, программная вещь Салтыкова- Щедрина, определяющая отношения самодержавной власти и народа, представленного в книге определённого рода фоном, полем деятельности многочисленных градоначальников. И, если галерея глуповских правителей рассматривается олицетворением царизма, как государственной формы правления, обветшавшего, исторически изжившего себя, превратившегося в зловреднейший призрак, тяготеющий над обществом, то проблему народа в романе «История одного города» многие исследователи трактуют в том виде, в каком эта проблема вставала перед сатириком после и вследствие краха революционной ситуации 60-х годов ХIХ столетия. Типы глуповцев рассматриваются как яркое образное воплощение идеи бедности общественного самосознания народной массы, в особенности в среде крестьянства. Слова Герцена о том, что «монархическая власть вообще выражает меру народного несовершеннолетия, миру народной неспособности к самоуправлению» [25,250] всем строем сатирических образов глуповцев доказывают омертвляющее влияние самовластья на душу народа.
Точная характеристика отношений народа и власти в «Истории одного города» дана в главе «Поклонение момоне и покаяние». Автор как бы отходит от якобы исторических описаний летописцев Глупова, забывает на время о своей роли издателя, призванного, по его словам, только «исправить тяжёлый и устарелый слог «Летописца», чтобы иметь «надлежащий надзор над орфографией, нимало не касаясь самого содержания летописи» [44,7], и в полный голос выражает своё собственное мнение по теме власти и народа: « - Говорил я ему: какой вы, сударь, имеете резон драться? а он только знай по зубам щёлкает: вот тебе резон! Вот тебе резон! [44,109] и, по словам автора, «такова единственно… возможная при подобных условиях»[44,109] форма взаимодействия верхов и низов.
«Глуповцы беспрекословно подчиняются капризам истории и не представляют никаких данных, по которым можно было бы судить о степени их зрелости, в смысле самоуправления; что напротив того, они мечутся из стороны в сторону, без всякого плана, как бы гонимые безотчётным страхом. Никто не станет отрицать, что эта картина не лестная, но иною она не может и быть, потому что материалом для неё служит человек, которому с изумительным постоянством долбят голову и который, разумеется, не может прийти к другому результату, кроме ошеломления»[44,108].Выводя эту «формулу», Щедрин тем самым хочет показать народу путь, по которому ему необходимо начать движение к освобождению от глуповства: нужно, прежде всего, захотеть избавиться от такой власти, ведь невозможно что-либо изменить пока «жалобщик самого себя не умеет достаточно убедить, что его не следует истреблять»[44,109].Неоправданными, по мнению Салтыкова-Щедрина, являются и надежды на будущее, когда глуповцы «уподобив себя вечным должникам, находящимся во власти вечных кредиторов» [44,110] ждут «не сделаются ли все кредиторы разумными? И ждут до сегодня» [44,110]. В этом рассуждении автора существует посыл в оба конца цели: «власть- народ». Народу он говорит: ждать бесполезно, пока не будет понимания необходимости освобождения от раба в самом себе, прежде всего. Власти же он рисует схему «разумного кредитора», который помогает должнику выйти из стеснённых обстоятельств и в вознаграждение за свою разумность получает свой долг; впрочем, без всякой надежды быть услышанным и понятым, и в этом отношении Салтыков- Щедрин никак не отделяет себя от народа и предстаёт перед нами таким же глуповцем, как и его герои. И всё потому, что, по словам самого же Салтыкова-Щедрина, предлагать такой власти стать разумной, означает оказаться «несогласным с истиной». Власть, рождённая глуповцами, не может быть разумной. Ещё в главе «О корени происхождения глуповцев», описывая искание себе князя головотяпами, Щедрин в гротесково-насмешливой форме высмеивает желание этих людей добровольно расстаться со свободой. И не потому первые два князя отказались володеть таким народом, что они «Волгу толокном замесили, потом телёнка на баню тащили, потом в кошеле кашу варили,… потом комара за восемь вёрст ловить ходили, щуку с яиц согнали» [44,9] и т. д. И потому, дескать, «нет нас народа мудрее и храбрее» [44,11], а потому, что любой разумный человек свою свободу на право «платить дани многие» князю, воевать за него, стать безропотным смердом - не променяет. Вот и получается, что каждый народ имеет ту власть, которой он достоин. И как бы это не било по патриотическому самолюбию, Щедрин не боялся быть непонятым своим народом, ибо основой его сатиры была неприкрытая правда, без всякого заигрывания с «мужиком», которым грешили многие современники Салтыкова – Щедрина.
Ответ на вопрос: как относится народ к самодержавной власти, у Салтыкова–Щедрина «неутешителен: народ пассивно переносит лежащий на нём гнёт, народные массы находятся в состоянии глубокой бессознательности» [44,78]. Единственным положительным качеством глуповцев на фоне их долготерпения и начальстволюбия можно назвать их неистребимость. «Вообще во всей истории Глупова поражает один факт: сегодня расточат глуповцев и уничтожат их всех до единого, а завтра, смотришь, опять появятся глуповцы…» [44,75]. «Уже один факт, что, несмотря на смертный бой, глуповцы всё-таки продолжают жить, свидетельствует в пользу их устойчивости…» [44,108].Как раз эта неистребимость глуповцев, эта народная громада и оставляет у Салтыкова–Щедрина надежду на то, что как бы ни была хорошо сплочена, организована и вооружена власть, она не сможет противостоять народной силе после того, как народ осознает необходимость подняться с колен.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
