Главная » Лекции » Разное » Православная педагогика » 8 Возрождение традиционной русской педагогики в трудах деятелей народной школы

8 Возрождение традиционной русской педагогики в трудах деятелей народной школы

2021-03-09 СтудИзба

Возрождение традиционной русской педагогики в трудах деятелей народной школы

Николай Иванович Ильминский

Происхождение и годы учения

Николай Иванович Ильминский родился в 1822 году в городе Пензе. Его отец служил протоиереем городской Николаевской церкви и имел шесте­рых детей. Семья была религиозно настроена. Мать происходила из ку­печеского рода, отличалась добротой и кротостью. Дети жили между собой дружно. Иногда по вечерам с ними оста­валась старушка, вдовая дьяконица Васильевна, которая умелым подбором сказок возбуждала в детях благородные чувства.

Первые уроки Николай Иванович получил у своей бабушки, вдовой купчихи, умной и энергичной женщины, жившей у дочери. Потом он прошел курс духовного учи­лища и семинарии. Семинарию закончил отлично, изучил классические языки, любил математику и был рекомендован для обучения в академии.

В 1842 году состоялось открытие Казанской духовной академии. К Казанскому академическому округу были при­писаны в учебном отношении все семинарии востока Евро­пейской части России и Сибири. Пензенская духовная семи­нария в числе прочих семинарий округа назначила в состав первого курса вновь открытой академии своего лучшего студента Николая Ильминского.

Академический курс того времени делился на два от­деления - низшее и высшее. Первое, в свою очередь, дели­лось на историческое и математическое. Николай Иванович записался на математическое отделение. Последние два года он должен был преимущественно изучать богословские предметы. Увлекался он церковной историей, слушал лек­ции по естественным наукам, изучал французский, немецкий, арабский и татарский языки. Обладая способностью к языкам, к концу курса обучения в 1846 году он знал, кроме названных, классические языки и изучал еврейский.

Искренне увлекаясь науками, Николай Иванович обращал на себя внимание такими качествами, как скром­ность, благонравие и откровенность. Это благородство, ве­личие души, откровенную невинность, добросердечие и при­ветливость он сохранил до конца своей жизни.

В 1846 году Ильминский стал бакалавром татарского и арабского языков. В то же время он преподавал матема­тику и естественные науки, которые впоследствии сменил на кафедру еврейского языка. Интересуясь живым народ­ным татарским языком, в 1847 году переселился на житель­ство из академии в Татарскую слободу, где сумел привлечь к себе симпатии и уважение недоверчивых местных жите­лей и даже сделался домашним учителем у одного богатого татарина.

Рекомендуемые файлы

Просветитель инородцев

В 1848 году Николай Иванович поднял вопрос о более правильной и определенной постановке миссионерского образования в академии. Это было в то время, когда Казанской академии было поручено перевести на татар­ский язык Литургию Иоанна Златоустого, сокращенного молитвослова и осуществить проверку изданного Нового Завета. В 1851 году вышел в свет перевод Литургии, за что Ильминский был награжден командировкой на Восток для изучения мусульманства. Он побывал в Египте, в Палести­не, Сирии и прибыл в Петербург в 1854 году.

Вернувшись в Казань, стал преподавать на миссионер­ском отделении академии. Преподавая магометанское уче­ние с противомусульманской полемикой и изучив практику религиозных споров, Николай Иванович заметил, что са­мые убедительные доводы теряют свою силу против убеж­денности магометанина в пользу божественности Корана. Он пришел к выводу, что единственным средством разубеждения поклонников ислама должно стать образование, способное развить в них охоту к самостоятельному и беспристрастному размышлению, пробудить силы их ума и сердца к пониманию христианства, а в этом не помогут миссионеру никакие отрывочные рецепты полемических сочинений. Миссионер среди мусульман должен одновре­менно быть для них и педагогом.

Признавая прежние меры к ослаблению ислама непри­годными, Николай Иванович указывает на необходимость создания в деревнях с крещеным населением школ с препо­даванием начального курса в религиозном направлении на русском и татарском языках, на необходимость перевода полезных книг на татарский язык. В случае недостатка в языке выражений и слов для точного перевода христиан­ских понятий лучше оставить русские слова, а не арабские, пропитанные мусульманскими идеями. Собственные имена должны писаться по русскому правописанию. Использовать необходимо не арабский, а русский алфавит, так как он легко применяется к изображению звуков татарского языка.

Руководство академии по-своему построило учебное дело, и Ильминский в 1858 году решил уйти из академии и уехал в Оренбургскую миссию переводчиком. В 1862 году его пригласили в Казанский университет преподавателем татарского языка. Вернулся из Оренбурга Николай Ива­нович с убеждением, что мышление народа и все его миро­созерцание выражаются в родном языке и владеющий по­следним понимает миросозерцание народа, а сами инородцы лучше понимают и убеждаются доказательствами на родном языке, потому что вместе со словами они воспринимают и элементы мысли. С этого времени он стал проводить в жизнь свои взгляды о том, что инородцам нужны образова­тельные книги на их родном языке. Ильминский перевел на татарский язык букварь с краткой Священной Историей, сокращенным катехизисом, нравоучениями и молитвами. Перевел и издал книги Ветхого Завета.

Осуществив переводы, Николай Иванович принялся за организацию образования крещенотатарского населения на родном для них языке. В 1864 году была открыта первая школа на правах частной. Главные предметы обучения в ней - Закон Божий, молитвы, Священная История и катехизис. Обучали учеников по книгам, напечатанным на та­тарском языке, но русскими буквами. Школа была бес­платной. Родители могли привести и увести своих детей когда угодно, могли сами оставаться на занятиях.

Работая в школе, Ильминский еще раз убедился, что основанием и средством школьного образования должен быть родной язык, чтобы воспринимаемые учениками поня­тия - религиозные, нравственные и научные - сделались ясными и определенными для их ума и имели благотворное влияние на их сердце и нравственное чувство. Русский ал­фавит, по объяснению Николая Ивановича, есть показатель связи крещеных татар с русскою Церковью, как русский алфавит есть показатель нашей связи с греческой. Арабский алфавит, указывающий на связь с родиной мусульманства, менее пригоден поэтому для обозначения татарских звуков, чем алфавит русский. Нужно стараться, чтобы крещеные татары вполне усвоили христианское учение, приняли его умом и сердцем, чтобы христианство стало для них делом жизни, тогда они сами передадут своим магометанским соседям христианство посредством живой беседы, а еще более - примером христианской жизни.

В 1871 году Казанскую школу для инородцев посетил Его Императорское Величество Государь Император Алек­сандр Николаевич в сопровождении Наследника Цесаревича Александра Александровича и Великого Князя Владимира Александровича. Его Величество, осмотрев школу, подошел к отцам учеников и сказал им: "Я очень рад, что ваши дети учатся здесь, и уверен, что они выйдут отсюда хорошими христианами" (2. 88). Труды Ильминского увенчались успе­хом и были признаны с высоты Престола важными и пра­вильными.

Постепенно устраивая свою Казанскую школу, Нико­лай Иванович обращал внимание на ее воспитательное зна­чение. Эта школа должна была заменить татарчатам хри­стианскую семью, жизнь школы должна была стать воис­тину семейной. Порядок держался в ней общим религиоз­ным воодушевлением, любовью к труду и умением держать детей в постоянном умственном и нравственном напряжении, что совершенно исключало необходимость внешних средств, никогда не имевших воспитательного значения. Школу воодушевлял высокий христианско-просветительский интерес, ее воспитанникам было не до шалостей и даже не до игр. Уроки продолжались с утра до вечера. Дети сами кололи дрова, топили печи, возили воду, мыли полы, убирали комнаты, ухаживали за больными товарищами. Сам Николай Иванович держался с учениками просто и до­верительно. Дети рассказывали ему все, что их волновало.

В 1871 году Казанская школа имела уже тридцать школ-отраслей. Николай Иванович фактически заведовал всеми братскими школами, влагая в них живой дух, устраи­вая их на началах своей системы. Учреждение в Казани инородческой семинарии было завершением системы ино­родческого образования, созданной Ильминским. Идея и цель Казанской учительской семинарии состояли в прочном соединении инородческих племен с коренным русским на­родом путем образования. В 1872 году Николай Иванович был назначен ее директором.

Когда в 1884 году началось восстановление церковно­приходских школ, Н.И. Ильминский увидел в них могучее средство воспитания русского народа в любви к Церкви и Отечеству, что давно делал по отношению к инородцам в своих миссионерских школах. Поэтому он ревностно прим­кнул к начавшемуся движению, вошел в число членов Си­нодального училищного совета и своим педагогическим опы­том много содействовал правильному устройству школьного дела, начал составлять книжки для начальных русских школ, преимущественно церковноприходских. Плодом мно­гих дум и размышлений явились его "Беседы о народной школе", изданные в 1888 году в "Православном собеседнике".

В июне 1891 года Николай Иванович был вызван в Петербург, откуда решил отправиться в Троице-Сергиеву лавру, чтобы прожить лето в Гефсиманском скиту и в мона­стырской тиши поработать над исправлением перевода Евангелия на якутский язык. Живя в скиту, Николай Ива­нович простудился и захворал. Болезнь подорвала его стар­ческие силы.

Вернулся он в Казань ослабевшим до такой степе­ни, что уже не мог отстоять службу. В первый день празд­ника Рождества Христова Н.И. Ильминский пособоровался, простился с женой, дал последние распоряжения. В сле­дующую ночь он исповедовался и причастился, а утром тихо скончался. Его супруга Екатерина Семеновна, сотво­рив крестное знамение, сказала: "Скончался наш ангел". (2. 289)

Общие воззрения Н.И. Ильминского на русскую народ­ную школу

Работая всю свою жизнь на пользу просвещения, Николай Иванович дол­жен был определить и сформулиро­вать свои воззрения на воспитание и обучение в народной школе, служить которой он был призван как директор учительской семинарии. Читая в школе педагогику, он, по его собственному признанию, только и твердил своим воспитанникам, каковы должны быть основы их будущей просветительной работы.

Призванный к участию в обсуждении вопроса о народ­ном образовании и устройстве церковноприходских школ, выработке учебных программ для них, Николай Иванович, естественно, должен был обобщить свои взгляды и обра­ботать их для общего употребления, что он и сделал, напе­чатав в 1888 г. свои "Беседы о народной школе".

По определению Ильминского, народная школа есть низшее училище, полагающее начало, основание всему об­разованию. Начальная школа - общеобразовательное учре­ждение для простого народа. Ее задача - выпускать людей, обладающих нравственными качествами. Добрая нравствен­ность есть основание, на котором зиждется всякая специ­альность - научная, ремесленная, и пусть сначала образу­ется хороший человек, а потом он уже будет учиться и спе­циальности. Отсюда народная начальная школа общеобяза­тельна как для русских, так и для инородцев.

Наша нравственность тесно связана с религией как ос­новою, почему и может быть только нравственностью рели­гиозною. Хороший, религиозный человек, по воззрениям Н.И. Ильминского, должен быть таковым не в одних лишь мыслях и понятиях, не только на словах, но на деле, в жизни, пред Богом и своею совестью.

Школа не должна ограничиваться при образовании нравственного человека одним теоретическим учением, что чаще всего и легче всего делается, а ей надобно воспитать человека, то есть вырастить и укрепить его в добрых делах, в чувствах богобоязненных и честных. Отвлеченная рели­гиозность, общечеловеческая, отвлеченная нравственность в общем, теоретическом виде не уместны в начальной на­родной школе.

Н.И. Ильминский обращает внимание на то, что в теле человеческом при одинаковости общего устройства всех органов, а также внутренней деятельности и жизни есть частные особенности, проистекающие от условий страны, климата, пищи и других средств материальной жизни, и соблюдение этих частных особенностей, составляющих расу, доставляет здоровье. Подобно этому и в душе челове­ческой есть частные особенности, их совокупность состав­ляет народность, под сенью которой эти особенности углуб­ляются и развиваются все более и более.

Нравственность и христианство при общем сходстве у каждого народа имеют свои особые отличия. Например, Богопочтение и молитва в сущности дело общехристиан­ское, но их проявления у каждого народа свои. Нас трогает наша православная богослужебная обстановка, тот церков­ный чин, с которым мы с детства сроднились. У лютеран церковь и богослужение представляются нам скорее школой и уроками Закона Божия. Точно так же в каждом народе своеобразно проявляются благотворительность, почтение к родителям, к старшим, вежливость. Эти религиозно-нрав­ственные особенности возникают и растут под сенью семьи, общества, государства и Церкви. Наши русские семейное, общественное и государственное устройства сложились под сильным влиянием Православной Церкви, которая имела сильное образовательное действие на все проявления рус­ской жизни. Отсюда следует, что школа должна воспиты­вать человека в тех формах и границах, в которых сложилась национальная жизнь; должна воспитывать людей рус­ских в формах православия и русской народности.

Н.И. Ильминский о воспитании и развитии

Н.И. Ильминский дает подробное объяснение воспитания. Воспитание означает, по его мнению, развитие и увеличение. Увеличение бывает: 1) внешнее и механическое; 2) органическое и жи­вое. Примером первого служит, по словам Николая Ивановича, строящийся из кирпичей дом; примером второго - жизнь растений и животных. Растение увеличивается изнутри согласно своей природе, причем внешние условия - почва, свет, воздух - служат лишь мате­риалами, которые растение принимает и перерабатывает с помощью своих органов. То же происходит и с животным. Воспитатель может способствовать развитию животного и растительного организмов тем, что доставляет необходимые условия для их жизни и охраняет от вредных влияний.

Второй способ развития свойствен и душе человече­ской - которая, по учению Церкви, отличается от тела, хотя с ним тесно соединена, и отчасти от него зависит, и имеет свои силы и законы, свою форму деятельности, свое духов­ное развитие. Так мы представляем человеческую душу, уподобляя предметам вещественным, не будучи в состоянии понять и представить действительное существо духовных предметов.

Народная школа, по мысли Н.И. Ильминского, вос­питывая человека, должна содействовать органическому внутреннему росту душевных сил и способностей в религи­озно-нравственном направлении, доставляя необходимую для того пищу и устраняя от вредных влияний. В душев­ных силах нужно различать форму и содержание. Рассудок составляет свои понятия, суждения и умозаключения по определенным общечеловеческим законам, равно как и па­мять, и воображение. Воспитание только развивает и укре­пляет эти способности, но не может изменить их природу. Совсем другое дело - содержание этих способностей: поня­тия и знания людей при различных условиях жизни отличаются друг от друга в значительной степени, особенно в отношении нравственности.

Воспитание, содействуя укреплению душевных сил, направляет свои усилия на нравственное облагораживание человека. В раннюю пору, в детстве, в душе человека силь­но естественное предрасположение к добру и истине, и юное сердце легко воспринимает все хорошее. Народная школа и должна воспользоваться этой порой жизни для развития возвышенных чувств и наклонностей.

Возрастание и развитие растений и животных идет постепенно, точными периодами. Также и в жизни человека существуют 3 периода: в утробе матери, по рождении в теле и, наконец, после смерти - в особом, обновленном состо­янии. Первый период продолжается 9 месяцев, второй, по указанию пророка Давида, семьдесят лет, аще же в силах - восемьдесят лет; третий продолжится бесконечные веки. Во втором периоде человеческой жизни замечаются так называемые возрасты, имеющие в общем определенное продолжение, каждый - свои потребности, формы, способы развития, свои заботы и занятия, радости и печали. Чело­век должен пройти через эти возрасты определенным по­рядком, и всякое ускорение в переходе от одного возраста к другому сопровождается дурными последствиями, иногда даже непоправимыми. Жизнь душевная развивается посте­пенно и также имеет своего рода возрасты, отличающиеся друг от друга собственными потребностями, своею деятель­ностью.

Особенности детского возраста

Народная школа имеет дело с возрас­том детским, более всего нуждающим­ся в помощи и охране. Она должна в применении воспитательно-образова­тельных материалов и приемов строго сообразовываться с возрастом своих питомцев, не ускоряя искусственным образом воспитатель­ного процесса и не употребляя способов воздействия, при­сущих другим возрастам, что может расстроить правильный ход душевной жизни.

Чтобы правильно строить учебно-воспитательный про­цесс, необходимо ответить на вопрос: "Какими свойствами отличается школьный отроческий возраст?"

Душа человеческая - существо духовное и простое, проявляется вся целиком; но мы, говорил И. И. Ильминский, для удобства рассмотрения душевной деятельности разделяем ее на три области: деятельность познавательную и мыслительную (ум), деятельность желательную и дейст­вительную (воля), деятельность чувствительную (сердце). Деятельность сердца трудно поддается самосознанию, воля имеет большую степень сознательности, ее можно просле­дить; но самой отчетливой сознательностью отличаются действия ума, почему они подробнее исследованы и лучше известны. Сущность каждой душевной области, равно как и самое существо души недоступны непосредственному само­наблюдению. В этой недосягаемой глубине души зачинают­ся зародыши наших мыслей и чувств, которые из них вы­рабатываются, выясняются, делаются сознаваемыми. Чем выше умственное развитие, тем резче отделяются душевные области и силы. Но в людях, малоразвитых умственно, дея­тельность ума сильнее отражается на сердце и воле. Стоит им воспринять какие-нибудь чисто предположительные рас­суждения, как они теряют веру в то, чему поклонялись до­селе. В детском возрасте подобное неразрывное и живое единство всех душевных сил необходимо и естественно, но проявляется какой-нибудь определенной стороною: либо сердцем, либо волею, либо умом. В детском возрасте совме­стное и цельное движение жизни души проявляется пре­имущественно сердечной стороной, то есть вместе с сердцем пробуждаются желание и смысл, только последние - в виде бессознательных зачатков. Первый проблеск понимания младенца замечается тогда, когда он узнал мать и улыбнул­ся ей. Но это понимание подготовлялось исподволь, и пер­вые зачатки его Николай Иванович готов отнести к утроб­ной жизни ребенка. Оно связано с ощущениями тепла, насыщения, отражением лица матери в глазах ребенка. Все это вместе, сопровождаясь приятным чувством удовлетво­рения, разрешается спустя некоторое время улыбкой младенца у груди матери и осмысленным взглядом: ребенок узнал источник радостного тепла и удовлетворения и выра­зил свое счастье улыбкой. Это зародыш любви. Народная школа должна обратить внимание на преимущественное проявление сердечной стороны в душевной жизни детей и в своих воспитательских воздействиях применяться к этому факту. Итак, первый шаг душевной жизни человека ставит его на светлый путь любви, которая в своем развитии пре­вращается в любовь к Богу и любовь к ближнему, "николиже отпадает, а продолжается всю человеческую жизнь и переходит в нескончаемую вечность". Любовь к Богу и представляет основу и сущность религии, а любовь к ближ­нему есть основа и сущность нравственности.

Оба вида любви в жизни в свою очередь разнообразны по проявлению и применению, но однородны по сущности. Таковы страх Божий, благоговение, Богоугождение, молит­венное чувство и тому подобное или сочувствие, самопо­жертвование и так далее. Исполнение любви есть предна­значение Божие; но в людях встречаются и плевелы в виде самолюбия, своекорыстия, плотоугодия, заполняющие душу нравственным злом.

В борьбе добра со злом воспитание должно помочь до­бру застигнуть человека еще в детском возрасте и охранять его от зла в последующие годы. Таким образом, задача на­чальной народной школы состоит в развитии и укреплении в детях любви к Богу и ближнему во всех, по возможности, ее проявлениях.

Какой же доступ найдет воспитатель в душу ребенка, чтобы в глубине ее развить религиозность и нравствен­ность, основанные на любви?

Мир внешний человек познает посредством чувств; до­бытые ими отдельные разрозненные восприятия рассудок обрабатывает и строит знание. Внешние, чувственные впе­чатления убедительны и очевидны каждому; понятия, суж­дения, умозаключения уже не воспринимаются столь одно­значно.

Но, кроме мира вещественного, есть мир духовный: Бог, ангелы, человеческие души, мир нравственный; познание их еще более необходимо для людей: "ищите прежде Царствия Божия и правды Его, и сия вся приложатся вам", - говорит Спаситель (Мф. 6, 33).

В этом случае наш рассудок обрабатывает, приводит в систему то, что доставили ему душевные восприятия. Не­посредственное восприятие духовных и нравственных пред­метов есть драгоценная способность человеческой души. Наличие этой способности совершенно очевидно и лучше всего проявляется в оценке подвигов самопожертвования или неповинного страдания, которые всеми людьми одина­ково одобряются, признаются высокими, святыми. Впечат­ление нравственное, зависящее от восприимчивости и све­жести сердца, особенно сильно действует в юном возрасте. И действительно, совесть и сердце грубеют с годами, и каж­дый младенец в делах веры и нравственности более чуток, искреннее верит и горячее любит.

В жизни природы существует общеобязательный, целе­сообразный и безошибочный закон, называемый инстинк­том, особенно проявляющийся у животных, птиц, насекомых, действия которых отличаются характером непреложности и безошибочной целесообразности. Это, конечно, одно из проявлений премудрости Создателя. В жизни человека, и в душевной в том числе, тоже замечается проявление этой общности, безошибочности и целесообразности. К таким непосредственным действиям души относится, например, факт языка, происхождение которого, несмотря на совре­менные лингвистические исследования, остается неизвест­ным, а Откровение Божие сообщает нам, что человек вла­деет языком тотчас по создании. К ним же относятся и все первые возбуждения, внутренние действия и расположения в душе, и прежде всего возбуждение религиозное и нравст­венное, которое при благоприятных условиях, подобно хлебному зерну, может развиваться. В душе есть всегда зародыш религиозно-нравственных чувств и расположений, которые, подобно дару речи, развиваются в человеке неза­метно для окружающих, путем примера и подражания.

Детский возраст можно разделить на три периода. Младенчество - это первая пора, когда дитя нуждается в постоянном попечении матери. В эту пору и проявляются самые первые восприятия любви, которые запечатлеваются в простых детских словах: "папа", "мама", "баба", "няня" и тому подобное.

Второй период - с 2 до 5 лет - характеризуется подра­жательностью старшим, родителям и непременно сопровож­дается разговорами, выражениями и волнениями. При этом заметен явный перевес внутреннего состояния над внешним действием. Во вторую ступень развития детской души имеют значение явления действительной жизни, и чем они более искренни, жизненны и полны глубины душевной, тем воз­будимее для ребенка. Но не все явления действительности возбуждают детскую душу, а лишь те, которые потребны, - преимущественно потребности религиозные и нравственные. В этот период созидаются начала Божественного чувства и молитвы, если они возбуждаются действительными религи­озными расположениями взрослых: искренней молитвой, особенно во время несчастья, благочестивым расположени­ем семьи, когда душа ребенка действительно полна религи­озным умилением и глубокими сердечными ощущениями. Так же влияет религиозное настроение молящихся в храме. В этот период в значительной степени развивается и спо­собность речи путем подражания разговору старших, и чем искреннее, сердечнее и нравственнее этот разговор, тем он глубже действует на душу ребенка.

Третий период - это возраст от 5 до 10 лет, когда дитя подросло, укрепилось и поле его восприятия стало шире. Детская душа имеет пред собою массу явлений и пред­метов, но вдохновляется и проникается более подходящими и сочувственными. Продолжается усвоение религиозных и нравственных впечатлений. Церковная служба, различные сильно действующие явления развивают в ребенке то ис­креннюю жалость и участие, то радость, бескорыстное со­чувствие, то чувство несправедливости, обиды, незаслужен­ного страдания. И вот в эту-то пору восприятия внешних впечатлений, преимущественно пассивным образом, запа­дают в души детей дурные впечатления: злоба, мститель­ность, гнев. Дети бессознательно научаются сквернословию и кощунству, а иногда их этому учат и взрослые, к своему стыду и погибели.

Главные задачи народной школы

Дети в возрасте 7-10 лет поступают в народные школы. Народные школы располагают разными средствами воспитания и обучения. В них прини­мают детей, получивших семейное воспитание, которое несколько огра­ничено тесным кругом понятий и умений. Но зато это вос­питание основательно и согласуется с бытом, образом жиз­ни того круга, которому ребенок принадлежит. Школа, желая вложить в детей доброе, светлое, разумное, выра­ботанное человечеством, должна не пренебрегать домаш­ним воспитанием, а уподобиться садовнику, который при­вивает к сильному дичку ветку облагороженного дерева, и эта ветка срастается с дичком, в органическом единении растет и развивается и дает нежные и сладкие плоды. Вот эта задача органического, живого развития и стоит перед школой.

По мысли Н.И. Ильминского, существующие у нас виды народной школы: министерская, земская и церковно­приходская - должны иметь и в сущности имеют одни и те же задачи; религиозно-нравственную и воспитательную. Во всех них изучают приблизительно одни и те же пред­меты, и главный предмет составляет Закон Божий, наибо­лее действительное средство для исполнения религиозно-нравственной задачи народной школы. Так как и семейное воспитание - религиозно-нравственное, то школа, сливаясь с ним, продолжает его, расширяет и осмысливает.

Школа в восприятии ребенка составляет новый мир по обстановке, отношениям, речам и приемам, и сельским детям поэтому приходится долго приноравливаться к ее по­рядкам. Правильнее, если школа будет направляться в духе тех же семейных привычек, с какими дети поступают в нее. Народный учитель должен стоять к ученикам в отношениях семейных - не господином учителем, а по имени и отчеству, дядюшкой, дедушкой, иметь авторитет отца, дяди, деда, старшего брата. Уважение и послушание должно быть предметом школьного воспитания, как это изображено в знаменитом Orbis pictus Я. А. Коменского, греческом окто­ихе издания 1738 и 1845 г., наконец, в славяно-греко-латинской азбуке начала XVIII в. По идеалам, изложенным в вышеназванных книгах, учитель должен быть сановитым, спокойным, внушать уважение. Наша прежняя учительница из келейниц, степенного и набожного вида, одетая в черное, должна была располагать ребенка к набожным и благого­вейным впечатлениям. Конечно, чувства эти не могут быть внушены юными светскими учителями с развязными мане­рами и игривым тоном речи.

Прежде к книгам - Часовнику и Псалтири - относились с уважением, пред чтением крестились, после чтения цело­вали книгу по примеру духовенства; ныне к учебной книге светского содержания нет уважения, с нею обращаются не­брежно, и за нею такое же обращение ожидает и священ­ную книгу. Этого нет и у татар: у них обращение с Кораном обусловлено точными правилами; у нас это предоставлено внутреннему одушевлению человека. Педагогика внушает детям обращаться с книгами бережно и опрятно ради при­учения к порядку и чистоте; но нужно приучать детей обращаться с книгами, особенно священными, благоговейно, что важно в деле развития религиозного чувства.

Это религиозное чувство прежде воспитывалось глав­ным образом в храме, где дитя усваивало божественные впечатления и набожные расположения. Школа должна обратиться к Церкви и под ее сенью вести дальнейшее раз­витие религиозных впечатлений и вероучительных понятий. В храме дети видят много икон. Сельскому юношеству нужно оживить эти изображения путем рассказа содержа­ния каждой иконы, благоговейного стояния пред нею. Делать это надо не торопясь, постепенно и вместе с объяс­нением помочь детям понять и почувствовать, что с напи­санными ликами соединена благодатная сила изображенных лиц, невидимо присутствующих в храме. Тогда дети, чувст­вуя себя в присутствии Бога и всей Небесной Церкви, есте­ственно проникнутся благоговением и будут слушать бого­служение "добрым сердцем и благим".

Наше богослужение в избытке содержит в себе рели­гиозные элементы: молитвенные, догматические, нравствен­ные, церковно-исторические, озаренные общим молитвен­ным характером. В церкви совершается молитва, по пре­имуществу происходит действительная религиозная жизнь. Здесь воспитывается страх Божий и любовь к Богу; здесь слышит и изучает ребенок на слух молитвы и символ веры. Православный христианин учится молиться именно в церкви, а не в школе. Отсюда необходимо, чтобы церковное бого­служение совершалось благочинно и производило на юное поколение назидательное и священное впечатление; чтобы возношения, чтение и пение были внятны, раздельны и вразумительны. Если дети не научатся молитве и страху Божию в церкви, то в школе они тем более этому не на­учатся. Школа призвана лишь разъяснять или напоминать молитвенные тексты, рассказывать о священных предметах, возбуждая и разрабатывая молитвенные чувства, приоб­ретенные в храме.

Таковы взгляды Николая Ивановича на религиозно-нравственное воспитание, которое должны давать сельскому населению наши народные школы. Эти взгляды он приме­нял всецело у себя в семинарии и крещенотатарской школе, а затем и во всех сельских инородческих школах. Послед­ние, бедные материально, имеющие, пожалуй, много недос­татков со стороны требований современной педагогики и методики, были сильны религиозным духом. В них учитель возбуждал к себе уважение и любовь; дети были почти­тельны, послушны и трудолюбивы; дело делалось не по принуждению, не за приманки и похвалы, а для Бога, для спасения души. В этих школах учение было вместе с тем и молитвенным возношением, в котором в религиозном вос­торге одинаково участвовали и учитель и ученики, и малые и старые, и мужчины и женщины. Они шли в школу не для развлечения, а для поучения, для назидательной беседы, для спасения души. Инородческая школа Николая Ивано­вича была школой религиозной не по названию, не по при­надлежности к тому и другому ведомству, а по существу. Правда, требования к народной школе, чтобы она не только учила, но и воспитывала, чтобы это воспитание было нравственное, неновы. Они раздавались еще в XVIII веке, в царствование Императрицы Екатерины II. Под надлежащим воспитанием разумелось развитие физических, умственных и нравственных способностей, но так, чтобы нравственный элемент занимал первое место. Эту цель должны были пре­следовать учрежденные Императрицей "народные училища". Но идея о нравственном воспитании была не русского про­исхождения, а западного, навеянная Локком, Монтенем. Такое воспитание основывалось на научных данных о нрав­ственности, а не на православии, не на религии. Школы XVIII века не думали о развитии религиозных и нрав­ственных чувств русских детей. Пользуясь зародышами их в детской душе, они думали прививать нравственность не через сердце, а через разум, путем научения. Школа XVIII века не имела тесной связи с Православной Церко­вью, не думала о всестороннем развитии в детях любви к Богу и ближнему; она стремилась к развитию чести и стыда путем похвал и порицаний.

Совсем иное - народная школа Ильминского, изобра­женная в его "Беседах". Она религиозна, ибо предмет ее -развитие в детях любви к Богу и ближнему; она исторична, ибо ее постановка связана с историческим развитием рели­гиозных убеждений; она народна, ибо народ требует ре­лигиозного учения для спасения души, а эта школа и учит спасению души путем всепрощающей христианской любви; она нравственна, ибо преследует исполнение детьми вели­чайших нравственных законов о любви к Богу и любви к ближнему. Конечно, благочестивые педагогические раз­мышления Николая Ивановича есть идеал; но наша школа должна стремиться к этому идеалу, приближаться к нему, если только хочет сохранить за собой право на благо­дарность народную и признание своих заслуг перед Церко­вью, государством и народностью. От школы Николая Ивановича так и веет благочестивой, святой, смиренномуд­рой Русью, свято хранящей церковные, общественные и семейные идеалы, веет тихим счастьем - уделом боящихся Господа.

Николай Иванович не был любителем немецкой педа­гогики с ее искусственными приемами и протестантским направлением. Он старался всеми силами уберечь русскую народную школу от заноса протестантских идей. Знако­мый с изданиями Библейского общества, Ильминский имел полное основание видеть в его деятельности стремление проникнуть в православно-христианскую жизнь русского народа с целью поколебать ее православно-русские устои. В 1883 году он сообщает своему другу о чрезвычайно раз­вивающейся деятельности Общества поощрения духовно-нравственного чтения с красным штемпелем A и W. Нико­лай Иванович слышал, что брошюры этого общества разда­вались на выставке 1882 г., развозились по железным доро­гам, на пароходах, книгоноши разносили их по городам и селам; наконец, они стали в 1883 году по почте рассы­латься по сельским министерским училищам при печатном циркуляре за печатною подписью председателя общества барона Корфа. Все брошюры этого общества, по мнению Н.И. Ильминского, пропитаны явно протестантским на­правлением с оттенком даже некоторого мистицизма. Когда повсюду открываемые школы широко распространили в народе грамотность, а книг для чтения по вкусу народному было недостаточно, эти набожные брошюрки, массами рас­пространяемые по всей России, нарасхват читались сель­скими грамотеями. Врагам православия пришла блестящая мысль подрубить православие в самом корне его, в России. Ильминский считал, что все брошюры упомянутого обще­ства сознательно и умышленно направлены к разрушению Православной Церкви в России.

Сергей Александрович Рачинский

Детские годы. Учеба и работа в Московском уни­верситете

Сергей Александрович Рачинский был родом из богатой помещичьей семьи Смоленской губернии. Родился он в 1833 году в родовом поместье, селе Татеве Бельского уезда. По ма­тери был родным племянником поэта Баратынского. Детство его прошло в старой дворянской усадьбе. Когда Рачинскому исполнилось одиннадцать лет, семья переехала в Дерпт, а четыре года спустя - в Москву, где Сергей Александрович поступил в университет.

От матери он унаследовал набожность, и церковные впечатления оставили след в его чуткой душе. В первую свою прогулку по Москве в Троицын день он зашел в цер­ковь Успения на Покровке. Высокий, прекрасный, ярко освещенный солнцем и украшенный березками и цветами храм остался в его памяти как первое светлое и счастливое воспоминание о Москве.

В течение года Рачинский готовился к экзамену и в шестнадцать лет поступил на медицинский факультет. На следующий год, испытывая влечение к естественным нау­кам, перешел вольнослушателем на естественный факуль­тет. После сдачи магистерского экзамена он поступил в ар­хив министерства иностранных дел в качестве личного секретаря к А.Н. Муравьеву, автору "Писем о богослуже­нии". Можно предположить, что близость к человеку, жи­вущему церковной жизнью, оставила след в жизни Сергея Александровича.

В 1856 году, избрав своим предметом ботанику, он уезжает за границу готовиться к кафедре. Вернувшись, защитил магистерскую диссертацию и был приглашен за­нять кафедру ботаники в Московском университете.

По своему уму и свойствам характера Рачинский занял видное место в московском образованном обществе. Осо­бенно он сблизился со славянофилами, с которыми имел значительную общность интересов.

В 1866 году защитил докторскую диссертацию. В 1868 подал в отставку и до 1872 года вел светскую жизнь в Моск­ве. Переехав в родовое имение в Татево, он почувствовал неудовлетворенность своей жизнью. Это был непростой пе­риод его жизни. Однажды он зашел в сельскую школу и попал на урок арифметики, который показался ему необы­чайно скучным. Сергей Александрович попробовал сам дать урок, стараясь сделать его интересным и живым. Неожи­данно его жизнь обрела смысл и начала доставлять ему большую радость. Он стал сельским учителем. В 1875 году С. А. Рачинским было построено прекрасное школьное зда­ние, где с этого времени поселился и он сам.

Школа С.А. Рачинского в Татеве

Внешнее описание школы С. А. Рачинского и уклад жизни в ней описал Е. Поселянин в своей книге "Идеалы христианской жизни". Воспользуемся этим описанием (4. 68-86).

Школа, устроенная Рачинским, пред­ставляла собой большое деревянное одноэтажное здание с широкой террасой спереди. Небольшая двухэтажная при­стройка заключала внизу две комнаты самого Рачинского, а верх был отдан ученикам, занимавшимся иконописанием и живописью. Перед зданием трудами учителя и уче­ников был разбит большой красивый цветник. Стены тер­расы и столбы, поддерживающие навес, были украшены вьющимися растениями. Цветы наполняли террасу. В зда­нии размещались столовая, кухня, общежитие, классная комната.

Просторная, светлая, с большими окнами классная комната была украшена множеством картин и рисунков из Божественной и русской истории, рисунками его учеников (среди них был известный в будущем художник Богданов-Бельский). Тут же висел большой снимок с изображения Богоматери работы Васнецова, находящегося в Киевском Владимирском соборе ("Богоматерь, несущая миру спа­сение"). Эта репродукция была подарена школе самим художником.

На стенах висели таблицы с красивыми заставками и орнаментами, написанные крупным славянским уставом ру­кою самого Рачинского и заключавшие тропари двунадеся­тых праздников, догматики и другие молитвы и церковные песнопения. В переднем углу перед иконами теплилась лампада, и все иконы были увешаны чистыми расшитыми полотенцами. Одна из стен, почти совершенно стеклянная, размещала в себе комнатные растения и цветы. Прямо из класса была дверь в комнату Сергея Александровича. С балкона открывался красивый вид на окрестности Татева. Через дорогу были устроены сад и огород, в которых ученики сами сажали и выращивали себе разные овощи и ягоды.

Школа блистала чрезвычайной опрятностью и поряд­ком, и все это поддерживалось учениками под наблюдением Рачинского. Дети сами мыли полы, выметали сор и пыль, рубили дрова, топили печи, таскали воду, ходили за прови­зией; только для приготовления обеда была старушка, яв­лявшаяся единственной прислугой в школе и в школьном общежитии, в котором иногда набиралось до пятидесяти человек.

Родовитый барин Рачинский не только поддерживал в школе порядок наравне с учениками, но и принял на себя самую черную обязанность: он очищал с площади перед школьным зданием навоз, которого особенно много бывало после праздников и базарных дней, когда в церковь и село приезжало множество крестьянских подвод. Весь этот сор и навоз шел обыкновенно в школьные цветники и огороды.

С. А. Рачинский настолько отдал себя детям, что один из посетителей школы даже заметил: "Он был не только учителем своих учеников, мне кажется, мало будет назвать его отцом. Школа была его дом, школьники - его семья, для которой он работал, не покладая рук".

Татевские школьники никогда не оставались без над­зора, с ними были или сам Сергей Александрович, или его помощник. Дверь в комнату директора никогда не запира­лась, ни днем, ни ночью. Он был для учеников и учителем, и слугой, и воспитателем, и надзирателем. При такой отече­ской нежности к ученикам он в то же время был с ними тверд, не потворствовал их слабостям и проступкам. Сер­дечное отношение к школьникам делало в большинстве слу­чаев невозможными сами проступки. В случаях проявления дурного характера Рачинский стремился затронуть в детях чувство справедливости. Мелкие же проступки он старался не замечать.

С раннего утра до поздней ночи проводил Рачинский в своем ежедневном подвиге. В шесть часов дети, жившие в общежитии, вставали и шли на молитву. Здесь их уже ожидал Сергей Александрович. Он произносил начальный и заключительный молитвенный возглас, как это положено мирянам. Дежурный ученик читал положенные молитвы, они заканчивались общим пением. Затем следовал завтрак - хлеб с молоком, а в постные дни - с квасом. От завтрака до девяти часов производились хозяйственные работы: кто но­сил дрова в комнаты, кто воду, кто поливал цветы, кто уби­рал школу, кто отправлялся на помещичий двор за съест­ными припасами. Сергей Александрович в это время ходил здороваться со своей престарелой мамой.

С девяти начинались занятия до полудня, и сам Рачинский преподавал в старшей группе. В полдень был обед. Столовая служила для ребят и спальней - по стенам были устроены полати с отделениями для каждого мальчика. В этой комнате стояли два длинных стола с лавками по бо­кам. Во главе одного стола садился Сергей Александрович, а за другим - его помощник. Обед состоял из двух блюд - большей частью из щей или супа с мясом и каши. Посты строго соблюдались. По праздникам давали еще пироги и чай. Перед обедом и после него пели молитвы. Овощи к столу шли из школьного огорода.

Затем до двух часов было свободное время, зимой отгребали снег около школы, летом работали в огороде. Если Сергей Александрович по своей слабости не мог при­нять участие в работах, то он в это время переписывал ноты для школьного хора и рисовал для Татева или сосед­ней школы молитвы, тропари и кондаки двунадесятых праздников с разноцветными заставками и орнаментами.

С двух часов до четырех шли уроки, в четыре ребята полдничали, затем отдыхали, играли на дворе или прогули­вались, а с шести до девяти продолжались занятия. Решали арифметические задачи на устный счет, читали и заучивали лучшие и доступные крестьянскому пониманию произведе­ния русской словесности. Бывали в это время и спевки.

Арифметические задачи, решаемые в уме, ученики особенно любили. Было заведено так, что сам Рачинский сидел или стоял в сторонке, а тот, кто решит написанную на большой черной доске задачу, подбегает к нему и шепчет на ухо ответ. Если решение верно, мальчик становится по правую руку учителя, если неверно - по левую. Желая по­ощрить наиболее смышленых детей, Рачинский оделял пря­никами тех, кто быстрее всех шептал ему на ухо правиль­ный ответ. Эти задачи были напечатаны в особой книжке "1001 задача для устного счета".

В девять часов вечера при непременном присутствии Сергея Александровича читались вечерние молитвы. В суб­боту и предпраздничные дни уроки оканчивались в двена­дцать часов дня. После обеда производилась общая уборка здания школы, а потом ученики шли в баню и, вернувшись, все вместе пили чай. После чая сам Рачинский читал и объ­яснял очередное воскресное или праздничное Евангелие.

Церковные службы в Татевской церкви совершались торжественно и благолепно, пение было поставлено превос­ходно. Сергей Александрович выбирал лучшие образцы церковной музыки, которые и исполнялись с воодушевле­нием и искусством. После богослужения дети пили чай с пирогами, резвились, отдыхали, уходили к родным, а вече­ром обыкновенно занимались с Сергеем Александровичем решением устных задач.

Рачинский понял, что дети никогда не полюбят школу настоящим образом, если с ней будут связаны лишь воспо­минания об упорном напряженном труде. Он знал, что в детских душах ярче запечатлеваются не будничные, обыч­ные воспоминания, а воспоминания редкие, праздничные, необычные. Поэтому все радости праздничных дней, всю их особенность он тесно связал со школой и этим еще больше привязал к ней сердца крестьянских детей.

"Сельская школа" С. А. Рачинского

Свои наблюдения над крестьянскими мальчиками и русской душой вообще, свой богатый педагогический опыт С. А. Рачинский изложил в статьях, собранных впоследствии в одну книгу "Сельская школа", которая явилась итогом его жизни и творчества. С 1891 по 1899 годы книга выдержала четыре издания. За эту работу Сергей Алексан­дрович в 1891 году был избран в члены-корреспонденты по отделению русского языка и словесности Петербургской академии наук. В 1991 году "Сельская школа" переиздава­лась в России с сокращениями.

С. А. Рачинский, говоря об особенностях сельской школы, одновременно размышлял об особенностях общест­венной жизни, основной чертой которой являлся разрыв между образованной частью общества и народом. Этот раз­рыв сказался и в области педагогической в несовпадении теоретических представлений о школе с ее реальным поло­жением. "Читая наши педагогические руководства, - писал Рачинский, - прислушиваясь к толкам печати, беседуя о школах с представителями нашей интеллигенции, посто­янно чувствуешь, что речь идет не о той сельской школе, в которой приходится нам трудиться, но о сельской школе вообще, о какой-то схеме, заимствованной из наблюдений над школами иностранными, преимущественно немецкими. Но та школа, которая возникает на наших глазах, среди народа, глубоко отличающегося от всех прочих своим про­шлым, своим религиозным и племенным характером, своим общественным составом, среди обстоятельств, беспример­ных в истории, с этой схемой имеет очень мало общего" (3. 9).

Рачинский видит силу и слабость сельской школы в том, что она "возникает при весьма слабом участии духо­венства, при глубоком равнодушии образованных классов и правительственных органов из потребности безграмотного населения дать своим детям известное образование". Из такого порядка следует, что преподавание в сельских шко­лах не может иметь никакого направления, кроме данного теми же безграмотными родителями, что за ними не может быть иного контроля, кроме контроля тех же родителей. Но при всеобщем равнодушии к просвещению народа, при том, что религиозный элемент был введен в обучение только как уступка "невежественным требованиям простонародья", уровень сельских школ постепенно поднимался и они при­обретали все более религиозный, церковный характер бла­годаря тому, что на них воздействовало официально бес­правное, безграмотное, но одно искренне заинтересованное в делах школы население. Это воздействие осуществлялось "медленным, почти бессознательным, но упорным давлени­ем снизу - пассивным сопротивлением всему, не подходя­щему к народному понятию о школе, выживанием негодных учителей, поощрением удовлетворяющих народным нуждам, неотразимым влиянием учащихся на учащих" (3. 12). Этот религиозный, церковный характер сельской школы обу­словливает и другую особенность - резкое отличие ее учеб­ных программ от программ всех иноземных школ.

В народном представлении грамотность всегда рассмат­ривалась как ключ к Божественному Писанию, и Рачинский особенное внимание обращает на изучение церковно-славянского языка. Когда новый ученик приходит в школу, "он приносит с собой приобретенное в семье чувство ответ­ственности за свои поступки, за свое время, сознание необ­ходимости труда, напряжения своих сил. От учителя зави­сит не дать заглохнуть этим драгоценным задаткам, но укрепить и направить их. Приносит он с собой и темное, но высокое и благоговейное понятие об учении как о ключе к тайнам молитвы, жизни вечной, Божественной мудрости. Он, крестясь, целует первую книгу, которую дают ему в руки" (3. 18).

Обращалось внимание и на церковное пение. Видя своих детей поющими в церкви, родители осознавали, что их чада не теряют на уроках времени даром.

Рачинский выделял еще одну особенность русской школы. Старшие ученики принимали новичков с радушием и лаской. По доброй домашней привычке с ними носились, нянчились. Мерзкий обычай немецкой школы, перешедший и в наши средние учебные заведения, - обычай дразнить и мучить новичков совершенно был чужд школе русской, каковой являлась лишь сельская школа. Заботливость старших о новичках составляла такую же характерную осо­бенность нашей школы, как противоположная в школе немецкой. Эта заботливость проявлялась во всем: в играх, в работах, в постоянной помощи старших младшим в школь­ных занятиях. Она сопровождалась изумительным в детях терпением и умением обращаться с младшими, умением, которое было бы непостижимо, если бы мы не знали, что оно приобреталось вне школы ранней, продолжительной практикой. И практика эта связана с тем, что едва ребенок стал твердо держаться на ногах, ему поручали нянчить младшего брата или сестру, возлагали ответственность за жизнь беспомощного дорогого существа. И эта забота, как полагал Рачинский, отражается в детях своей нравственной стороной, оставляет в их душе глубокое чувство жалости к беспомощным и малым, потому что она - не произвольное насилие, а горькая необходимость.

Скромное и ровное поведение учеников в сельской школе, их бодрое и веселое настроение Рачинский объясня­ет особенностями русского характера. "В нормальной кре­стьянской жизни нет места тем преждевременным возбуж­дениям воображения, тем нездоровым искушениям мысли, - пишет он, - которыми исполнен быт наших городских клас­сов. Русский народ, вошедший в пословицу своим скверно­словием, в сущности самый стыдливый народ в мире. Грязь в глазах русского человека есть грязь. Когда в нем про­снется зверь, живущий в каждом человеке, он кидается ей. Но пока он трезв, пока он остается сам собой, он чист в мыслях и словах. Гаденькая, любезничающая грязноватость, проникшая из Франции в нравы нашего полуобразо­ванного общества, в нашу литературу низшего разряда, глубоко ему чужда. Каждый крестьянский мальчик - такой еще не испорченный русский человек" (3. 21).

Рассматривая отношение детей к религиозным и нрав­ственным предметам, Сергей Александрович отмечал, что оно обязательно такое же, как у их родителей, только более бессознательное и смутное. Соприкоснувшись с народной душой, он был изумлен ее красотой, идеализмом и высотой устремлений. "Та высота, та безусловность нравственного идеала, которая делает русский народ народом христиан­ским по преимуществу, - писал С. А. Рачинский, - которая в натурах спокойных и сильных выражается безграничной простотой и скромностью в совершении всякого подвига, доступного силам человеческим; которая в натурах страст­ных и узких ведет к ненасытному исканию, часто к чудовищным заблуждениям; которая в натурах широких и сла­бых влечет за собой преувеличенное сознание своего бесси­лия и в связи с ним отступление перед самыми исполни­мыми нравственными задачами и необъяснимые глубокие падения; которая во всяком русском человеке обусловли­вает возможность внезапных победоносных поворотов от грязи и зла к добру и правде, - вся эта нравственная суть русского человека уже заложена в русском ребенке. Велика и страшна задача русской школы ввиду этих могучих и опасных задатков, ввиду этих сил, этих слабостей, которые она призвана поддержать и направить. Школе, отрешенной от Церкви, эта задача не по силам. Лишь в качестве органа этой Церкви, в самом широком смысле этого слова, может она приступить к ее разрешению. Ей нужно содействие всех на­личных сил этой Церкви, и духовных, и светских" (3. 22-23).

Не один раз учитель задавал своим ученикам вопрос: "Как бы желали провести свою жизнь?" Ученики охотно писали ответы. Ответы самые разнообразные, в зависимости от возраста, степени развития и сиюминутного настроения. Но в этих сочинениях замечательно частое повторение од­ного мотива, который, по мнению С. А. Рачинского, в любой школе, кроме русской, может явиться лишь как редкое ис­ключение. "Большинство мальчиков, внимательно относя­щихся к заданной теме, нарисовав себе жизнь, соответст­вующую их вкусам и наклонностям (по большей части хозяйственным; из земных благ самым желательным оказы­вается собственный кусок земли), заключают ее отречением от всего мирского, раздачей имущества бедным - поступле­нием в монастырь!

Да, монастырь, жизнь в Боге и для Бога, отвержение себя - вот что совершенно искренно представляется конеч­ной целью существования, недосягаемым блаженством этим веселым, практическим детям. Эта мысль не могла им быть навязана учителем, нимало не сочувствующим нашим со­временным монастырям. Монастыря они и не видали. Они разумеют тот таинственный, идеальный, неземной мона­стырь, который рисуется перед ними в рассказах странни­ков, в житиях святых, в собственных смутных алканиях их души" (3. 23-24). Религиозный характер присущ русской школе, он постоянно вносится в нее самими учениками, ибо она - школа христианская. Христианская потому, что дети ищут в ней Христа, и основная задача народно-школьной педагогики - сделать из детей добрых христиан.

Вопрос о школе, в понимании Рачинского, есть вопрос об основах и устоях духовной жизни и культуры, вопрос выбора и единства. "Дело народной школы, - пишет он, - шире и глубже, чем всякая общественная деятельность. Для того, чтобы осилить его, нам нужно совершить внутренний подвиг. Нужно нам выйти из того лабиринта противоречий, в который завела нас вся наша внутренняя история нового времени - совместное расширение нашего умственного гори­зонта и сужение кругозора духовного, совместное развитие у нас европейской культуры и крепостного права. Внешний узел разрублен. Пора разрубить внутренний.

Достаточно мы жаловались на то взаимное непонима­ние, на то полное отчуждение, ту бездну, которая отделяет у нас массу народа от образованных его слоев и тормозит все отправления нашей будничной жизни, поражая бессили­ем все наши благие начинания, направленные к ее устрой­ству. Достаточно мы оплакивали тот роковой разрыв, кото­рый составляет суть нашей внутренней истории нового времени и, однако, не мешал в великие минуты этой исто­рии нашему полному единению. Пора нам вспомнить, что у нас под ногами есть общая почва, и твердо и сознательно встать на нее. Пора сознать, что настало время взаимодей­ствия, благотворного для обеих сторон, не того мгновенно­го, случайного взаимодействия и единения, которое вызы­вается событиями чрезвычайными, а взаимодействия посто­янного, ежедневного. Почва этого взаимодействия, этого единения - Церковь; орудие его - школа и, по преиму­ществу, школа сельская... Над всеми неравенствами, соз­данными историей, царит великое равенство перед Богом. Сознать это равенство, терпеливо, упорно бороться против всего, что затемняет его, против невежества масс, в котором мы сами виновны, против собственного высокомерия, отни­мающего у нас и то, что сумели сохранить эти темные массы, - это долг всякого мыслящего христианина, долг, грозно напоминаемый нам обстоятельствами настоящего времени" (3. 78-79).

По замечанию протоиерея Георгия Флоровского, Рачинский звал возвращаться в Церковь, чтобы там как меньше­го, но лучшего брата встретить народ, который отсюда еще не ушел и хочет здесь возрасти и жить. Делая скромное, повседневное, практическое школьное дело, Рачинский по­нимал его сокровенный смысл. С практической сдержанно­стью он остерегался торопливых обобщений, преждевре­менного максимализма. Он зорко глядел и четко обозначал главную цель - воцерковление русской души через воцерковление школы.

Рачинский всегда подчеркивал, и для него это было самоочевидным, что каждая школа есть живое и творческое дело, соборное сотрудничество и взаимодействие учащих и учащихся. И потому вопросы формы обучения и учебных программ с его точки зрения имели второстепенное значе­ние. Их нельзя решить наперед. Жизнь школы прежде все­го зависит от ее участников, от личностей ее руководителей и наставников. И в этом вся трудность школьного вопроса. В общем виде и наперед можно и достаточно определить только основные задания и приемы. Все остальное отпуска­ется на волю творческого почина. (5. 31)

Учительский состав народной школы

Вопрос об учительском составе народной школы для Рачинского один из основных, и он неоднократно со вниманием останавливается на нем. По его определению, "учительство в русской школе не есть ремесло, но призвание, низшая ступень того призвания, которое необ­ходимо, чтобы сделаться хорошим священником" (3. 76). Но одним учителем, по мнению Рачинского, не исчерпыва­ются учебные силы школы. Рядом с ним во всякой школе, заслуживающей название нормальной, действует законоучи­тель - священник, и школьное дело должно быть осуществ­лением учительского призвания Церкви. Из среды духовенства выделяется постепенно возрастающее меньшинство священников, преданных делу народного образования, ви­дящих в нем необходимое дополнение своей пастырской деятельности. "Благо той школе, - восклицает Рачинский, - которая обладает таким законоучителем! Она не умрет, какие бы ее ни постигли внешние и внутренние невзгоды. Она пустит и глубокие корни, и широкие ветви" (3. 33). Священник в школе - не только учитель, но пастырь и ду­ховник. Рачинский напоминает, что в таинстве священства "в числе других даров Духа Святого сообщается и благо­дать наставления в вере" (3. 65). Вокруг священника дол­жен собираться остальной учительский состав. "Хороший священник - душа школы; школа - якорь спасения для свя­щенника" (3. 34).

Школа должна принять характер приходской школы, ибо "за приходом, после деревни, остается значение единст­венного действительно живого союза в нашем сельском быту", и притом союза духовного. Церковность школы Рачинский понимает более широко, это характеристика ее внутреннего строя, ее духа. Церковная школа - это в первую очередь школа благочестия и добрых нравов. Поручаться школа должна священнику, но вместе с тем, став приходской, она приобретает характер церковный в широком смысле этого слова и становится делом всего сельского населения, без различия состояния и сословия. Школа оживает только тогда, когда вокруг нее создается атмосфера, в которой можно насаждать благочестие, добрые нравы и христиан­скую жизнь. И этим определяется центральное место в про­цессе обучения Закону Божию. Рачинский подчеркивает, что классное изучение Закона Божия, должно сопровож­даться практическим участием школьников в богослужении в качестве чтецов и певцов. С этим связано преподавание в школе церковно-славянского языка и церковного пения. Рачинский подчеркивает воспитательный смысл церковно­славянского языка. Этот язык открывает доступ к сокро­вищам духовным - к Священному Писанию, к богослужеб­ным книгам. Обучение грамоте имеет новый и живой смысл, если его начинать со славянской грамоты. "Ребенок, приобретший в несколько дней способность писать: "Гос­поди, помилуй" и "Боже, милостив буди мне грешному", заинтересовывается делом несравненно живее, чем если вы заставите его писать: оса, усы, Маша, каша" (3. 52). Наря­ду с чтением Нового Завета необходимо чтение Псалтири, священной книги, любимой народом.

Содержание образования в сельской школе

Содержание образования в начальной сельской школе Рачинский ограничи­вает русской грамотой и арифметикой целых чисел. Понимая невозможность усвоения слишком большого объема знаний, он делает упор на образова­ние и приобретение практических навыков и умений. На уроках русского языка школьники при четырехлетнем кур­се должны достигнуть следующего: 1) уметь говорить без ошибочных местных оборотов и речений; 2) уметь читать с полным пониманием доступную им по содержанию прозу и стихотворения пушкинского периода; 3) уметь написать при должном внимании без ошибок против русского языка и правописания то, что бывает нужно писать в крестьян­ском быту: родственное письмо, прошение, условие. Пере­чень предлагаемой для чтения литературы позволяет судить о том, что этот объем не так уж и мал. К творениям Пуш­кина и Гоголя он присоединяет из русских "Семейную хро­нику", "Князя Серебряного", исторические романы Лажеч­никова, Загоскина. Из всемирной литературы - Гомера, исторические драмы Шекспира, "Потерянный рай" Мильтона. Он исключает практически весь послепушкинский период. Первая причина этого - обремененный иностранны­ми словами язык и сложный стилистический строй. Вторая причина - "весь гоголевский период русской литературы остается и останется недоступным русскому народу. Он не более как яркое отражение переходного состояния русско­го, отчасти европейского общества, отражение таких внут­ренних процессов его сознания, которые совершались лишь в верхнем его слое, которые не имеют ни общечеловече­ского, ни мирового значения" (3. 47). С особым благоговением и вдохновением Рачинский говорит о произведениях Пушкина, начиная с его сказок и кончая "Борисом Годуно­вым". "Его творчество, - пишет он, - это всемогущий талис­ман, сразу раздвигающий вокруг всякого грамотного тесные пределы времени и пространства, в которых до тех пор вра­щалась его мысль" (3. 49).

Дальнейшее расширение программы без соответствую­щего улучшения и усиления учащего персонала и без доста­точного удлинения учебного времени, по мнению Рачинского, представляет опасность. Удлинение учебного времени зависит от учителя и законоучителя. Если обучение в шко­ле поставлено исправно, родители охотно оставляют в ней детей не только на четыре года, но и на пять, шесть лет. "Как только родители уверуют в школу, убедятся, что она сообщает прочную практически приложимую грамотность, церковную и гражданскую, навык к быстрому и точному счету, что она учит детей молитве и страху Божию, школа смело может расширить свой учебный курс и по времени, и по содержанию" (3. 67).

Следует, по мнению Рачинского, выяснить в каком порядке и в какой постепенности могут быть введены новые предметы. На первое место он ставит церковное пение. За­тем желательно введение арифметики дробных чисел и эле­ментарной геометрии. Геометрия - первый новый предмет, подготавливающий к введению географии, без которой не­возможно преподавание истории. На геометрию стоит обра­тить особое внимание - она имеет множество применений (техническое рисование, геодезия, строительные и художе­ственные ремесла), приводит в действие те умственные спо­собности ребенка, которые не затрагивают другие предме­ты. Расширение программы школы ведется с учетом связи и взаимовлияния учебных предметов. Рачинский учитывал, говоря языком современной педагогики, "межпредметные связи". Говорит он и о развивающем обучении.

Преподавание отечественной истории в школе затруд­нено по двум причинам. Первая - сведения по этому пред­мету должны быть точны и обильны, а следовательно, пре­подавать его должен исключительно образованный учитель, которого не каждая школа в состоянии иметь. Вторая -взгляды наших историков на значение самых основных мо­ментов русской истории расходятся почти диаметрально, и такое разногласие отражается в нашей популярной и дет­ской литературе. В этом хаосе трудно разобраться не толь­ко ученикам сельской школы, но и учителю.

Расширение общеобразовательного курса возможно, если вводится то, что по силам учебному персоналу и что может уложиться в местные сроки. Рачинский предлагает расширение курса другого рода. Он говорит о "распростра­нении у нас, путем сельской школы, сведений и умений технических, об основании школ ремесленных, земледель­ческих, доступных нашим крестьянским детям" (3. 70).

Подводя итоги своих рассуждений о сельской школе, С. А. Рачинский рисует портрет заурядного ученика школы и чем он отличается от своих безграмотных односельчан. Во-первых - более правильной речью, с этим связано точное понимание речи образованных классов, письменной и лите­ратурной речи; во-вторых - умением писать письма и дело­вые бумаги; в-третьих - способностью читать для своей за­бавы, для своего поучения и назидания. Самое важное, по мнению Рачинского, - это то искреннее благочестие, тот интерес к вопросам веры и духа, который вынесли из дома и внесли в сельскую школу ее ученики. В школе эти каче­ства становятся сознательнее и глубже, они оказываются могучими будильниками ума и впоследствии поддерживают те навыки и знания, которые приобретены детьми во время обучения. Духовная жажда становится для них главным побуждением не только к чтению, но и к писанию, находя­щему в их быту так мало постоянных практических прило­жений. В свободные минуты они с величайшей охотой пе­реписывают молитвы, духовные стихотворения, отрывки церковно-назидательного содержания. Понимание церковно­славянского языка, знакомство с богослужением, способ­ность участвовать в нем пением или чтением привязывают их к Церкви. (3. 72)

Не отрицая возможности для способных мальчиков продолжить свое образование в средних и высших учебных заведениях, Рачинский спешит прибавить, "что в большин­стве случаев крестьянский мальчик может только проиграть от помещения в наши средние учебные заведения. Оконча­тельный, бесповоротный разрыв с крестьянской средой, неизбежный при таком шаге, редко вознаграждается при­обретением истинного образования. ...Наши средние учеб­ные заведения, отчасти и высшие, все более становятся рассадниками не просвещения, а чиновничества. ...Знания, приобретаемые в них, в глазах учащихся и их родителей - ничто. Все дело в дипломе, в служебных правах" (3. 74). В рассуждениях Рачинского о дальнейшем образовании сельских школьников прослеживается не высказанная им мысль о том, что сельская школа есть школа оконча­тельная. И это мнение основано на стремлении сохра­нить внутренний духовный мир своих учеников в неповрежденности. Вся русская школа в его время, да и в наше тоже, имеет другой стиль, насыщена другим духом, не народным и не церковным. При этом продолжение образо­вания всегда означает отрыв от быта, от семьи, переход в мир "господ". В этих условиях он предлагает разные вари­анты продолжения образования, среди которых называет подготовку фельдшеров при земских больницах, учебу у опытных землемеров, у иконописцев при монастырях. (3. 75-76)

С.А. Рачинский не формулирует ясно своих представ­лений о системе образования в России, но, считая сельскую школу единственной школой для сельских детей, он ее рас­сматривает и как первую ступень школ единого типа и ду­ха, включающих средние и высшие учебные заведения под покровительством Православной Церкви.

Последние годы жизни С.А. Рачинского

Семнадцать лет продолжалась напряженная работа, для которой Рачинский не жалел своего здоровья и жертвовал всеми своими материаль­ными ценностями, отказывая себе решительно во всем. В 1892 году умерла его мать, и он по слабости своего здоровья пересе­лился в барский дом, приходя в школу только на уроки.

Рачинский до конца своей жизни руководил весьма слож­ным школьным миром, разросшимся вокруг Татева. В 1896 году в школах, которые он содержал на свои средства и где под его руководством преподавали его ученики или выбран­ные им учителя, было около тысячи учащихся.

Заслуги С. А. Рачинского перед русским просвещением были признаны совершенно исключительным образом. Вы­сочайшим рескриптом от 14 мая 1899 года он именуется "Почетным попечителем церковноприходских школ IV благочиннического округа, Бельского уезда Смоленской губер­нии". Ему была назначена пожизненная пенсия, которую он употребил на постройку новых школ.

2 мая 1902 года С. А. Рачинскому исполнилось шестьде­сят девять лет. Утром он встал как обычно, а в девять часов утра, после кофе, прилег отдохнуть, как часто это делал в последнее время, заснул и более не просыпался. (6. 67)

Константин Петрович Победоносцев

Происхождение и основные события жизни К.П. Победоносцева

К.П. Победоносцев родился 21 мая 1827 года в семье профессора российской словесности Московского университета, магистра философии и словесных наук. Дед его был священни­ком в церкви святого великомученика Георгия, находившейся в Москве на Варварке. Мать при­надлежала к старинному дворянскому роду Левашовых.

После окончания в 1846 году С.-Петербургского учи­лища правоведения жизнь К. П. Победоносцева в течение длительного времени была связана с судебной деятельно­стью в департаментах Правительствующего Сената, которая выявила его способности как видного юриста и государст­венного деятеля. Ему было поручено участвовать в подго­товке судебной реформы 60-х годов XIX столетия в России.

В первой половине 60-х годов последовало приглаше­ние преподавать в Московском университете. К.П. Победо­носцев читал лекции по русскому гражданскому праву и гражданскому судопроизводству. В 1861 году и на протя­жении ряда последующих лет он преподавал законоведение членам царской семьи, среди его учеников были будущие императоры Александр III и Николай II.

Он издал много работ в области права, богословия, истории, христианского просвещения и воспитания. Его "Курс гражданского права", являясь первой самостоятель­ной и детальной работой такого рода в России, считался классическим исследованием действующего русского права. Им написана одна из первых монографий по истории кре­постного права в России.

За свои научные труды и общественную деятельность К. П. Победоносцев был избран в почетные члены Россий­ской академии наук, С.-Петербургского, Московского, Казан­ского, Юрьевского университетов и университета св. Влади­мира в Киеве, С.-Петербургской, Московской, Киевской и Казанской духовных академий и других многочисленных Организаций, в том числе и заграничных.

Свыше двадцати пяти лет, с 24 апреля 1880 года до 19 октября 1905 года, он занимал пост обер-прокурора Свя­тейшего Синода Русской Православной Церкви. В Синоде он не имел той прямой административной власти, которой обладал любой министр в царском правительстве России в подчиненном ему ведомстве, так как Святейший Синод - коллегиальный орган, для принятия решений учитывалось мнение всех его членов. Влияние Победоносцева в системе государственного управления в эти годы было значитель­ным, но не всегда определяющим, он не был всемогущим, как пытались утверждать его оппоненты, стремясь возло­жить только на него ответственность за все происходившее в России. В письме к П. А. Тверскому от 19 февраля 1900 года он пишет по этому поводу: "С давнего времени люди и европейские, да и русские, не знающие, чем и как движутся наши административные пружины, воображают, что все, что ни происходит в России от правительства, движется волею или прихотью какого-нибудь одного, кто в ту или другую минуту считается влиятельною силою, так сказать, "первым по фараоне" лицом. И вот, к несчастью, утвердилось всюду фантастическое представление о том, что я - такое лицо, и сделали меня козлом отпущения за все, чем те или другие недовольны в России и на что другие негоду­ют... Такую тяготу так называемого общественного мнения приходится переносить - нельзя опровергнуть ее, да никто и не поверит, так укоренилась уже иллюзия неведения, не­вежества и предрассудка" (7.7).

На второй день после подписания Императором Нико­лаем II Манифеста 17 октября 1905 года завершилась по­литическая деятельность К.П. Победоносцева его отставкой с постов обер-прокурора Св. Синода и члена Кабинета Ми­нистров. Но вплоть до своей смерти он продолжал оста­ваться членом Государственного Совета и сенатором.

Если перечислять заслуги К.П. Победоносцева, то в первую очередь стоит назвать основание церковноприход­ских школ, строительство сельских храмов, материальную помощь духовенству, издание молитвословов и доступной благочестивой литературы для народа, заботу о благочин­ном пении в церквах, усиление церковной благотворитель­ности. Он сумел понять и оценить С. А. Рачинского и его "сельскую школу".

Умер К.П. Победоносцев в С.-Петербурге на вось­мидесятом году жизни, 10 марта 1907 года, и был похоро­нен согласно его завещанию у восточной алтарной стены церкви во имя Введения во храм Пресвятой Богородицы, находившейся в Свято-Владимирской церковно-учительской женской школе.

Педагогические воззрения К.П. Победоносцева

Педагогические воззрения К.П. Победоносцева являются частью его общего миросозерцания, имеющего во всех своих аспектах внутреннее единство. Основой цельности его взглядов, опре­деляющих как мышление, так и дея­тельность К.П. Победоносцева, является православие, за­щита и утверждение которого были всем делом его жизни.

Анализируя взгляды К.П. Победоносцева, можно за­метить, что критерием его отношения как крешению гносеологических проблем, так и ко всем другим областям человеческой деятельности является не рационализм, а тре­бование цельности знания. Для Победоносцева познава­тельный акт человека, как и сама жизнь, есть нечто слож­ное, он имеет цельный характер - в нем участвуют одновременно и ум, и чувство, и воля, то есть весь человек в его живой цельности (7.16). "Жизнь - не наука и не фи­лософия; она живет сама по себе, живым организмом, - от­мечал Победоносцев. - Ни наука, ни философия не господ­ствует над жизнью как нечто внешнее: они черпают свое содержание из жизни, собирая, разлагая и обобщая явления жизни; но странно было бы думать, что они могут обнять и исчерпать жизнь со всем ее бесконечным разнообразием, дать ей содержание, создать для нее новую конструкцию. В применении к жизни всякое положение науки и филосо­фии имеет значение вероятного предположения, гипотезы, которую необходимо всякий раз проверить здравым смыс­лом и искусным разумом, по тем явлениям и фактам, к ко­торым требуется приложить ее: иное применение общего начала было бы насилием и ложью в жизни" (7. 327). Гно­сеологический идеал для Победоносцева заключается В синкретизме непосредственного сознания, непосредствен­ного ощущения и непосредственного волевого устремления, "когда душа ощущает жизнь в себе и покоится в чувстве жизни, не стремясь знать, но отражая в себе бесконечное, как капля чистой воды на ветке отражает в себе солнечный луч. Если есть у кого такая пора, дай только Боже, чтобы она длилась дольше, чтобы сам человек по своей воле не стремился из судьбы своей в новые пределы. Дверь такого счастья не внутрь отворяется: нажимая ее изнутри, ее не удержишь на месте. Она отворяется изнутри, и кто хочет, чтобы она держалась, не должен трогать ее" (7. 332).

Идея цельного познания теоретически невыразима, и любая попытка систематически воспроизвести ее и выразить разрушает эту цельность. У Победоносцева мы фактически не встречаем изложения его взглядов, поскольку чем суще­ственнее, фундаментальнее с его точки зрения та или иная идея, тем в менее развернутом и систематизированном виде она им представлена. "Один разве глупец может иметь обо всем ясные мысли и представления. Самые драгоценные понятия, какие вмещает в себя ум человеческий, - нахо­дятся в самой глубине поля и в полумраке; около этих-то смутных идей, которые мы не в силах привести в связь ме­жду собою - вращаются ясные мысли, расширяются, разви­ваются, возвышаются... Неизвестное - это самое драгоцен­ное достояние человека..." (7. 17).

Победоносцев отрицает возможность постижения чело­веком абсолютной истины с помощью его собственных есте­ственных способностей. Он убежден, что абсолютная исти­на доступна только вере, без которой невозможно познание, так как она составляет его главную и первую предпосылку. Таким образом, Победоносцев утверждает в качестве осно­вы гносеологии веру, являющуюся для него источником и критерием истины. Он видит начало истинного знания, просвещающего человека в послушании Закону Господню. Признавая практическую значимость разума и природной способности человека, Победоносцев выше ставит дар пре­мудрости, являющийся для него свойством не только ума, но по преимуществу свойством сердца - того сокровенного центра личности, посредством которого осуществляется мистическое соприкосновение человека с Богом и ближним.

К.П. Победоносцев принципиально не стремился изо­бретать какую-либо свою метафизическую систему, для него абсолютной истиной были истины православной веры. И в своей личной жизни, и в мышлении, и в осуществляемой им политике он всегда был православным христианином, цер­ковным человеком. "Кто русский человек душой и обыча­ем, - пишет он, - тот понимает, что значит храм Божий, что значит Церковь для русского человека. Мало самому быть благочестивым, чувствовать и уважать потребность религи­озного чувства; мало для того, чтобы уразуметь смысл Церкви для русского народа и полюбить эту Церковь как свою, родную. Надо жить народною жизнью, надо молить­ся заодно с народом, в одном церковном собрании, чувство­вать одно с народом биение сердца, проникнутого единым торжеством, единым словом и пением... Счастлив, кто при­вык с детства к этим словам, звукам и образам, кто в них нашел красоту и стремится к ней, и жить без нее не может, кому все в них понятно, все родное, все возвышает душу из пыли и грязи житейской, кто в них находит и собирает рас­терянную по углам жизнь свою, разбросанное по дорогам свое счастье. Счастлив, кого с детства добрые и благочести­вые родители приучили к храму Божию и ставили в нем посреди народа молиться всенародной молитвой, праздно­вать всенародному празднику. Они собрали ему сокровище на целую жизнь, они ввели его подлинно в разум духа на­родного и в любовь сердца народного, сделав и для него церковь родным домом и местом полного, чистого и истин­ного соединения с народом" (7. 403, 405).

Далек К.П. Победоносцев от утопической мысли при помощи воспитания пересоздать человека для какой-то иде­альной жизни. В его понимании воспитание должно помочь человеку жить. Поэтому не следует отрывать человека от среды, в которой он родился, а необходимо развивать его в этой среде, и в первую очередь для нее. "Мы знать не хо­тим, - пишет он, - что школа (как показывает опыт) стано­вится одной обманчивой формой, если не вросла самыми корнями своими в народ, не соответствует его потребно­стям, не сходится с экономикой его быта" (7. 308). С дру­гой стороны, система образования должна подготовить энергичных и практичных людей, способных самостоятель­но справляться со всеми затруднениями и осложнениями жизни, то есть людей дела. "Сколько наделало вреда сме­шение понятия о знании с понятием об умении! - замечает Победоносцев. - Увлекшись мечтательной задачей всеобще­го просвещения, мы назвали просвещением известную сум­му знаний, предположив, что она приобретается прохожде­нием школьной программы, искусственно скомпонованной кабинетными педагогами. Устроив таким образом школу, мы отрезали ее от жизни и задумали насильственно заго­нять в нее детей для того, чтобы подвергать их процессу умственного развития, по нашей программе. Но мы забыли или не хотели сознать, что масса детей, которых мы про­свещаем, должна жить насущным хлебом, для приобрете­ния коего требуется не сумма голых знаний, коими программы наши напичканы, а умение делать известное дело, и что от этого умения мы можем отбить их искусственно, на воображаемом знании, построенном школой" (7. 308-309).

К.П. Победоносцев говорит о народной школе, какая она есть в понимании простых людей. "По народному поня­тию, - пишет он, - школа учит читать, писать и считать, но в нераздельной связи с этим учит знать Бога и любить Его, и бояться, любить Отечество, почитать родителей. Вот сумма знаний, умений и ощущений, которые в совокупности своей образуют в человеке совесть и дают ему нравствен­ную силу, необходимую для того, чтобы сохранить равно­весие в жизни и выдерживать борьбу с дурными побужде­ниями природы, с дурными внушениями и соблазнами мысли" (7. 309).

Педагогические заметки К.П. Победоносцева

Педагогические заметки К.П. Победоносцева "Ученье и учитель" были опубликованы в начале нашего века (первая книга вышла в 1900 году, а вторая - в 1904 году) и представляют собой практические советы учителю и размышления о народной школе и ее духовной основе.

Деятельность учителя Победоносцев характеризует как служение: "При самом начале дела не воображай, что всего важнее метод обучения. Всего важнее - в самом начале - сознание своего долга и верность ему" (7. 475). Читая его практические советы учителю, начинаешь осознавать, что все достижения современной педагогики и психологии, если они ориентированы на достижение не только образователь­ных целей, но и на духовно-нравственный рост ученика, имеют в своей основе очень глубокую традицию, носителем которой был и Победоносцев. Его советы - это советы муд­рого, доброго, но строгого и требовательного педагога.

"Если хочешь, чтобы класс твой был спокоен и внима­телен, будь спокоен и внимателен сам, - спокоен прежде всего во внешних приемах...

Надо тебе знать каждого из учеников по имени, и по имени звать его. Плохой равнодушный учитель безымянно тыкает своих учеников. В доброй школе я видел доброго учителя, как он звал детей без фамилии по именам...

Когда поправляешь тетради, будь терпелив и внимате­лен: не ожидай и не требуй всего зараз и от каждого оди­наково. Думай, до чего в данную минуту может быть спо­собна голова ученика твоего: чего не поняла сегодня, может понять завтра - не порти ему радость самосознания, когда видишь, что он старается понять и работает головой.

Приходится бороться с ленью и равнодушием. Но пом­ни, что каждое внушение и наказание должно быть дейст­венно. Не затрачивай сразу всю его силу. Иногда довольно взгляда, довольно движения. Когда этого не достаточно - действует слово. Но где довольно одного слова, берегись многословия.

Не раздражайся мелочами и не придавай им значения. Шалун нарисовал на столе твою фигуру, да еще подписал. Что тебе делать? Спокойно сотри ее или вели стереть сосе­ду. Беда, если рассердишься, да еще станешь расследовать. Тогда пример станет заразителен.

Когда сидишь в классе и видишь перед собою 30 ребят, не забывай, что и ты когда-то был совершенно такой же.

И тоже помни: чего требуешь от каждого из учеников своих - и последнего и первого, - то сам ты должен уметь делать. Итак, всякую работу, какую задаешь им, ты дол­жен сначала уметь проделать сам как можно лучше. В этом правда, и без правды - какое учительство!

В словесном упражнении первое дело, чтобы работа была сделана со старанием, как можно лучше, как только способен сделать ученик. Что такое знание? Древние гово­рили, что добродетель есть знание. Мы скажем, что добро­совестность в деле есть знание. В чем главный смысл твоего учительства? В том, что ты ведешь учеников к возможной полноте работы и тем возбуждаешь в них стремление к совершенству.

Будь естествен: говорить надобно так, чтобы ясно понимали те, кому говоришь. Итак, когда говоришь, не от себя исходи, не о себе думай, а о тех, кому говоришь. В них жизнь движется: надобно им слышать живое слово.

Учитель пусть помнит, что он делает великое дело, ко­торое нельзя делать с небрежением.

Стоило бы, например, каждому учителю записать себе на память: 1) учитель, когда кланяется ему ученик, не ос­тавляет поклон без ответного знака; 2) не должен учитель сидеть на своем месте разгильдяем и облокотясь руками на стол; 3) ни ученик перед ним, ни он перед учеником не стоит держа руки в карманах; 4) учитель никак не опазды­вает и последним выходит из класса.

Когда слышишь наших ученых педагогов, они, кажет­ся, думают, что их научные правила дают им в руки уни­версальное средство сделать что угодно с живым материа­лом, который дается в руки учителю. Точно в руках у него мягкий воск, из которого человек, обладающий техникой, может лепить какие угодно фигуры. К счастью, не то вы­ходит на деле,, и эта техника сама по себе оказывается мертвящею буквой. Педагоги эти не понимают, что каждый класс из 20, 30, 40 детей есть живое существо: живущее своею жизнью, имеющее свою душу, и что в эту Душу учи­телю предстоит проникнуть.

Когда судят о человеке, надобно отыскивать в нем не одну лишь отрицательную сторону, а прежде всего положи­тельную: мы скорее замечаем, чего нет в человеке, нежели что есть в нем. А что есть - это всего важнее.

Так, обсуждая ученические работы, мы гоняемся за ошибками и их отмечаем. Это мало и эта мерка неправая. Надо уметь смотреть внутрь, сквозь ошибки. Кто умеет, видит сквозь ошибки, к чему способен ученик, что умеет, что может дальше в нем вырасти...

Когда работа употребляется в школе в виде наказания, это плохой показатель: значит работа мало ценится или са­ма по себе считается тяжким и скучным делом.

Учитель! Учитель! Подумай - нет науки, которую нельзя было бы обратить в орудие мучений для "малых сих"... Твое дело помогать им расти, а сколько педагогов, считающих долгом надевать на них цепи и корсеты как будто для того, чтобы задерживать рост или искажать его!" (7. 475-478).

Учитель – живая душа школы

К.П. Победоносцев понимал, что не количеством школ решаются проблемы образования, а количеством жи­вых учителей, которые являются живой душой школы. Но он понимал и трудности подготовки таких учи­телей. Для этого недостаточно программ и новейших мето­дов, конференций и научных работ. "Учитель, - по словам Победоносцева, - должен быть подвижником своего дела, полагающим душу свою в дело обучения и воспитания..." (7. 479). Главное, по его мнению, при подготовке учителя то, что он должен пройти "через лабораторию действитель­ного учительства в начальной школе, где приобретается ис­кусство учить не посредством книжных лекций, но обраще­нием с живыми детьми, притом не с теми или другими детьми, но с целой организованной массой детей" (7. 479). Победоносцев предупреждает, что "в деле народного про­свещения и воспитания мудрость велит не спешить, но стремиться последовательно и неуклонно к осуществлению идеала, приближаясь по мере возможности к его осуществ­лению. Одно лишь необходимо, чтоб идеал был истинный, верный, а не мнимый, фантастический и колеблющийся ветрами случайных направлений. Что пользы в том, что школ настроим всюду множество, а учителя мы не воспита­ли, или строим школы свои на ложном идеале и в разладе с действительными потребностями жизни и с непреодоли­мыми условиями места и времени" (7. 482).

Особенно болит сердце К.П. Победоносцева о препо­давании Закона Божия. "Ты преподаешь детям Закон Божий... Больше всего берегись делать из Евангелия учеб­ную книгу: это грех. Это значит - в ребенке обесценивать для человека книгу, которая должна быть для него сокро­вищем и руководством целой жизни. Страшно должно быть для совести разбирать слово жизни на бездушные кусочки и делать из них мучительные вопросы для детей... Есть какое-то лицемерное обольщение в школьном деле, когда Закон Божий и соединенное с ним внушение начал нравст­венности составляет лишь один из предметов учебной программы. Как будто нечего больше желать и требовать для нравственной цели, - как иметь наличность той или другой цифровой отметки за ответы в предмете, называемом Зако­ном Божиим. Есть в школе законоучитель, есть программа, есть балл, показатель знания... Результаты такой постанов­ки учения - поистине чудовищные. Я видал учебники, в ко­их по пунктам означено, что требуется для спасения души человека, - и экзаменатор сбавляет цифру балла тому, кто не может припомнить всех пунктов... Где тут разум? Где нравственность? Где, наконец, - и прежде всего - вера, о коей мы лицемерно заботимся?

Если же мы хотим правды в этом великом деле, то не станем от нее прятаться. И вера, и нравственность - нерав­ные с прочими предметы обучения: одни уроки и наставле­ния для этого недостаточны. И вера, и нравственность вос­питываются в душе цельным воздействием домашней и, говоря о школе, школьной жизни. Лишь бы эта школьная жизнь не была раздвоена на две отдельные части - религи­озного и светского обучения, но составляла в гармонии час­тей одно органическое целое. Семья должна посеять и воспитать в душе чувство благоговения и веры; школа должна не только поддержать это чувство, но осветить в душе идею, без которой одно чувство смутно и неустойчиво. Школа должна поставить это чувство и эту идею в нравст­венную связь с жизнью - воздействовать на ребенка своей нравственной обстановкой. Когда ученики связаны с учите­лем взаимным сочувственным искренним отношением, тогда возрастает и воспитывается в детях живое нравственное сознание правды учения Христова, одухотворяющего любо­вью животную природу человеческую.

Вера должна быть живая и действенная, следователь­но, должна быть нераздельна с Церковью. Школа, поколику она народная, должна отражать в себе душу народную и веру народную - тогда только будет она люба народу. Итак, школе прямое место при Церкви и в тесной связи с Церко­вью. Она должна быть проникнута церковностью в лучшем духовном смысле этого слова. Одухотворяясь ею, она сама должна одухотворять ее, для души народной. Отсюда непременное участие школы в действе церковного богослуже­ния - в чтении и пении. Кто испытал и видел, тот знает, какое это могучее духотворное, воспитательное орудие и для школы и для души народной, в которую вносит про­светление религиозного сознания и чувства. Разумное, ос­мысленное чтение в церкви вводит ученика в глубокий смысл, в красоту и выразительность церковно-славянского, укрепляя в уме и воображении корень разумной, стройной и выразительной русской речи. Пение, нераздельное со сло­вом, исполненным силы и красоты, проникая в русскую душу, богато одаренную поэзией песни, воспитывает в ней вместе с гармонией сродного ей звука и гармонию чувства" (7. 483-484).

Школа, по мнению Победоносцева, должна быть апо­литичной. "Погибло всякое воспитательное значение школы там, где она служит орудием политических или социальных партий. Тогда она перестает удовлетворять потребностям души народной, служа лишь искусственным потребностям партий или социального учения, возобладавшего в прави­тельстве, является для народа насилием и становится ему ненавистна. Отделившись от народной души, школа теряет под собою почву и развращается" (7. 484).

Обоснование религиозных основ воспитания

Вторая книга педагогических заметок начинается с обоснования религиозных основ воспитания. Религия, по мысли Победоносцева, оживляя в нас сознание Бога и присутствие Божие, дает единство нашей жизни. Это осо­бенно необходимо в условиях цивилизации, развитие кото­рой приводит не только к усложнению жизни, но и к ее расчленению. Успех промышленности основан на разделе­нии труда, успех знания - на специализации наук. Связать воедино нашу раздробленную жизнь может только мысль о Боге и Его отношении к нашей жизни. "Только это, - по словам Победоносцева, - даст возможность сквозь массу дробностей, из коих по необходимости состоит жизнь наша, распознать единую великую вселенскую цель, одушевляющую и возвышающую бытие человеческое. Весь успех на­шей жизни состоит в сознании этого основного ее единства, в коем ясна становится взаимная связь всех частей нашей жизни, ясное истинное значение всех малых дел и явлений, из коих составляется жизнь наша. Вслед поступкам и делам нашим должен слышаться голос оживляющего духа, напо­минающего, что мы стремимся воплотить в жизни высшее начало, видеть перед собою ясный конец и цель ясную. А это возможно только в Боге; лишь в мысли о Боге можем мы обрести равновесие земного бытия, уразуметь идею единства жизни; лишь в мысли о Боге мы сами себя обре­таем посреди бесчисленных дробностей жизни" (7. 489).

По мнению Победоносцева, начала нравственного уче­ния непрочны и шатки, если они не коренятся в вере. Вера - единственный источник силы, который помогает отринуть злое и избрать благое, различить ложь и правду, опреде­лить цель жизни. Цель воспитания - образовать характер в человеке на основе соединения Евангельской любви и зна­ния. Истинное воспитание может утверждаться только на религии. Победоносцев постоянно напоминает, что детей необходимо учить живой вере. "Мало учить только, как жил и учил и умер и воскрес Господь Иисус: надо детям ощутить, что нельзя им жить без Господа Иисуса, что слова Его и речи должны перейти в их жизнь и в их природу; чтобы они поняли и ощутили, что значит носить имя Хри­стово, быть христианином, что значит ходить перед Богом, хранить правду в душе и страх Божий, то есть хранить чистоту свою перед Богом. И тот, кто учит их, должен помнить, что дети смотрят в глаза ему и не только слушают речи его и уроки, но ищут в нем видеть христианина, хра­нящего и творящего правду..." (7. 492).

К. П. Победоносцев о сознании долга

Учебные заведения при всей их хо­рошей организации и обеспеченности программами и преподавателями не смогут выполнить своей роли, если, по словам К.П. Победоносцева, "все это лишено духа жизни и не скрепле­но единственно верною, единственно прочною связью всякого воспитания и обучения сознанием долга во всяком деле, к какому бы кто ни готовился. Это сознание долга должно проникать весь строй учебного заведения, начиная от начальства и кончая последним из учеников: где нет его, там весь строй трещит по швам и мало-помалу распадается; где нет его, там нет духовной связи ни между членами уча­щего состава, ни между ними и учениками; нет интереса в воспитательном деле, нет ни в ком из учащих и учащихся той любви к своей школе, на которой живет, растет и укре­пляется из рода в род всякая школа. И воспитание и учение становится только механикой, - стало быть, ложью и обма­ном, - и плоды его горьки для души, горьки для воз­растающих поколений, - как бы ни казались блистательны конечные результаты учения в виде похвальных аттеста­тов и добываемых при помощи их мест, чинов и отличий. Много слышится ныне речей о любви в воспитательном и учебном деле, но что значит эта разглагольствующая о себе любовь, когда и она не основана на том же сознании долга, им не руководится и не укрепляется?" (7. 493). Сознание долга необходимо воспитывать непрестанно. Но ни правила, ни приказания для этого не достаточны. Сознание долга можно воспитать только через то влияние, которое имеет духовную основу. Дело учителя - дать работу уму, понят­ливости и умению каждого ученика и вслед за этим требо­вать, чтобы каждая работа была исполнена добросовестно, по мере того, как каждый в состоянии понять и сделать. Благо, если ученик находится под влиянием знающего, опытного и сердечного человека, который сумеет дать ему дело и на деле воспитать его.

Чувство долга, как считает К.П. Победоносцев, имеет свои корни в органической природе человека и семьи. Оно зарождается в союзе мужа и жены, родителей и детей, в общей жизни семьи и в общем хозяйстве. В этой сфере - прямые начала взаимной заботы и взаимного служения, попечения старших о младших, порядка и послушания, ис­правности и добросовестности в работе: каждый знает свое место и свое дело. "Где благоустроена простая семья, там чувство долга возникает и развивается естественно, соединяясь с судом совести, и образуется мало-помалу привычка делать должное" (7. 494). Когда ребенок переходит из се­мьи в школу, школа должна и далее укреплять и развивать и это чувство, и эту привычку всем своим строем, и прежде всего примером лиц, руководящих школьным обучением и воспитанием.

Обращение к любознательности и наблюдательности как основа учения

В рассуждениях Победоносцева мы - встречаем элементы прагматизма и начатки проблемного метода обучения. "Ребенок начинает с того, что смотрит, примечает и собирает в себя. Взрослый ум износит из своего запаса готовое и приобретенное. Детский ум работает образами и строит свои выводы из прямого наблюдения и опыта. Вот почему воспитание должно стремиться к тому, чтобы охра­нять и воспитывать в детском уме эту восприимчивость на­блюдательной способности и готовность возбуждать воп­росы о том, что он хочет знать: в этом корень интереса, оживляющего обучение, и первый залог всякого успеха - и не только на школьное время, но и на всю жизнь.

Но эту способность не только не поддерживает, но по­давляет наша обычная система воспитания, слепо применяя к ней на первых шагах так называемую школьную дисцип­лину. Почему? Увы! Потому что обычная система ставит себе главной целью достигнуть в положенный срок извест­ного, предположенного и предписанного результата. Одна­ко все, что подавляет в человеке стремление и способность интересоваться, искать и спрашивать, противно главной задаче воспитания - укрепить человека, чтобы он стал ну­жен для жизни и для дела. Если юноша вынесет из школы и немного из материала учебного, воспитание не пропало даром, когда он вынесет из школы чуткий ум и запросы, требующие ответа" (7. 496).

Настоящее учение, как считает Победоносцев, совер­шается тогда, когда ученик понимает, для чего он учится. Учитель должен обращаться к двум душевным качествам, на которых утверждается всякое знание: к любознательности и к наблюдательности. Эти качества добрый учитель отыщет в душе каждого ученика, если возьмет себе за труд вглядеться в нее. Учение может быть успешным только через внутреннее усвоение, одно внешнее усвоение безус­пешно. Когда ум наполняется фактами, полагают, что они останутся в уме навсегда. На экзаменах потребное знание выставляется напоказ, но со временем знание, полученное механическим способом и не являющееся жизненно важ­ным, пропадает бесследно.

Вспоминая Сократа и его метод обучения, Константин Петрович замечает, что ни один из учеников Сократа не смог бы сдать школьные экзамены, так как на экзаменах требуют знания. Экзамен в смысле испытания, как дело нужное и полезное, при механическом методе измерения усвоенного материала становится бедою школьного дела. Обращаясь к памяти ученика посредством вопросов, экза­менатор часто забывает о главной цели обучения - умствен­ном развитии ученика.

Рекомендуем посмотреть лекцию "19.1 Общая характеристика культуры серебряного века".

Образованность, натуральная необразованность и полуобразованность

Чтобы стать образованным, мало еще пройти курс наук и сдать экзамены. Необходимо приобрести задатки действительного знания и вынести из школы желание и способность дальше развивать его в себе. Следует отли­чать так называемую натуральную необразованность и полуобразованность. Необразованность натуральная встреча­ется у простых людей, не прошедших школу. Но в этой натуральной необразованности таится еще почва благодар­ная, когда коснется ее знание. Хуже и безотраднее та необ­разованность, которая происходит от полу образованности, получаемой от беспорядочного чтения газет и книг. Беспо­рядочное чтение передает недисциплинированному уму только общие взгляды и ходячие мнения, оно само по себе только спутывает мысль и возбуждает одну претензию зна­ния. Только действительное знание помогает человеку оце­нить различные взгляды и составить свое мнение. Нату­ральную необразованность, или невежество, желательно превратить в образованность. Когда человек сознает свое невежество, он не имеет претензий рассуждать о том, чего не знает. Но когда из этого состояния мы выводим человека в полу образованность, мы приводим его в худшее невеже­ство. В нем развивается ложная претензия на знание, и он стремится рассуждать о чем угодно, не имея ни знания, ни опыта. Действительное же знание, воспитывая человека, делает его способным сказать "не знаю" о том, чего не зна­ет, и воздерживает его от беспорядочных рассуждений вне пределов его знания.

Говоря об общем образовании, Победоносцев среди всех курсов выделял основные предметы, самые существен­ные знания, которые ученик должен вынести из школы и с которыми он может надежно приступить к высшему обра­зованию. "Это, во-первых, нормальное развитие религиоз­ного знания и настроения, в связи с церковью - духовная, нравственная основа жизни и деятельности. Другое - и очень существенное - это словесное искусство и знание. Хороша та школа, - которая приучит учеников своих мыс­лить и выражать мысль в слове ясно, точно и определительно. Если человек, прошедший курс образования, не в состоянии понимать точное значение слов родного языка своего и орудует ими в речи своей беспорядочно и бессоз­нательно, его нельзя признать достаточно образованным... Речь живого языка изучается, так как ребенок воспринима­ет живую речь своей матери бессознательным подражанием, чем приобретается мало-помалу способность говорить - ме­ханическое действие памяти, инстинктивно собирающей в себя материал для выражения побуждений и мыслей. Но одна способность говорить сама по себе не дает еще спо­собности разумно обращаться со словом" (7. 502-503). Ра­зумное обращение со словом, способность вдумываться в его значение и в конструкцию фразы, сознательный поиск более точного выражения понятий формируется в процессе изучения древних языков. Для русского человека орудием словесной науки является церковно-славянский язык - ве­ликое сокровище нашего духа, драгоценный источник и вдохновитель нашей народной речи. "Сила его, выразительность, глубина мысли, в нем отражающейся, гармония его созвучий и построение всей речи, - по словам Победоносце­ва, - создаю красоту его неподражаемую. И на этом языке творцы его, воспитанные на красоте и силе эллинской речи, дали нам книги Священного Писания. Но и здесь, конечно, если вся наука основана на памяти и на изучении граммати­ческих форм, и она окажется бесплодною" (7. 503).

В завершение своих педагогических заметок К.П. По­бедоносцев писал: "Вспомним древнее наставление: познай самого себя. В применении к жизни это значит: познай среду свою, в которой надобно тебе жить и действовать, познай страну свою, познай природу свою, народ свой с душою его и бытом и нуждами и потребностями. Вот что все мы должны были бы знать и чего большей частью не знаем. Но какое благо было бы для нас и для всего общества, когда бы мы постарались познать все это - хотя бы на том месте, в том краю, в том углу края, где судьба нас поставила..." (7. 508).

Свежие статьи
Популярно сейчас