79533 (763627), страница 2

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

Это высказано в письме к Андрею Белому 9 января 1903 года. Ровно через два года Белый приехал в Петербург, где вместе с Блоком остро пережил кошмар Кровавого воскресенья. Тогда Александр Блок действительно вступил в свою эпоху, пробужденный отдаленным гулом "моря" - сначала русско-японской войны, а потом революции 1905 года, и отныне даже "моменты его личной жизни протекают наравне с моментами его века", - только нет здесь никакой "легкости и плавности", а есть долгий, трудный, подчас окольный путь к "высшему расцвету поэзии".

Первая книга Блока - "Стихи о Прекрасной Даме" (1905) - была встречена многими символистами восторженно.

"Книжка эта родилась вне временности, - вне современности, во всяком случае", - многозначительно говорилось в одной рецензии, исходившей из этого лагеря. Поэтический дебют Блока явственно противопоставлялся здесь "злободневности" революционного 1905 года.

"Земная" основа книги действительно была далека от шумящих вокруг событий: это история любви Блока к своей будущей жене, Любови Дмитриевне Менделеевой.

Многие из этих стихов реально, хотя и пунктирно, воссоздают все перипетии развития чувства:

Ей было пятнадцать лет. Но по стуку Сердца - невестой быть мне могла. Когда я, смеясь, предложил ей руку, Она засмеялась и ушла. Это было давно. С тех пор проходили Никому не известные годы и сроки. Мы редко встречались и мало говорили, Но молчанья были глубоки. И зимней ночью, верен сновиденью, Я вышел из людных и ярких зал, Где душные маски улыбались пенью, Где я ее глазами жадно провожал. И она вышла за мной, покорная, Сама не ведая, что будет через миг. И видела лишь ночь городская, черная, Как прошли и скрылись: невеста и жених. И в день морозный, солнечный, красный - Мы встретились в храме - в глубокой тишине: Мы поняли, что годы молчанья были ясны, И то, что свершилось, - свершилось в вышине.

Почти каждая строфа стихотворения поддается педан-тической расшифровке, вплоть до точных дат "зимней ночи" и "морозного дня".

И только одна из мира Отражается в каждом слоге... -

говорит сам поэт. Но недаром "одна из мира", героиня стихов, которые временами читал ей автор, во многих из них "себя не узнавала" и не без труда и не без внутреннего сопротивления ("злой ревности женщины к искусству") входила в мир, где - по ее словам - "не то я, не то не я, но где все певуче, все недосказано"7.

Поэт-символист "твердо уверен в существовании таинственной и малопостижимой связи" между возлюбленной и собой, и реальная девушка оказывается для него "земным воплощением пресловутой Пречистой Девы или Вечной Женственности" (VII, 62).

Поэтому-то реальной, земной женщине было трудно, а то и просто невозможно узнать себя в таком обличии:

Предчувствую Тебя. Года проходят мимо - Все в облике одном предчувствую Тебя. Весь горизонт в огне - и ясен нестерпимо, И молча жду, - тоскуя и любя. Весь горизонт в огне, и близко появленье, Но страшно мне: изменишь облик Ты, И дерзкое возбудишь подозренье, Сменив в конце привычные черты. О, как паду - и горестно, и низко, Не одолев смертельныя мечты! Как ясен горизонт! И лучезарность близко. Но страшно мне: изменишь облик Ты.

"Тревожная, драматическая "история любви", - пишет современный исследователь П. П. Громов, - перестала быть частным случаем, в нее проникло "общее", "мировое", "космическое", она стала одним из проявлений надвигающейся, вот-вот готовой разразиться катастрофы, вселенского, апокалипсического катаклизма"8.

В 1900 году, в разгар студенческих волнений, Блок принес к старинному знакомому семьи Бекетовых В. П. Острогорскому, редактору журнала "Мир божий", стихи, внушенные картинами Виктора Васнецова, где изображались вещие птицы древних русских поверий - Гамаюн, Сирии и Алконост.

"Пробежав стихи, - вспоминает Блок, - он сказал: "Как вам не стыдно, молодой человек, заниматься этим, когда в университете бог знает что творится!" - и выпроводил меня со свирепым добродушием".

Этот эпизод сам поэт назвал "анекдотом", случившимся с ним "от полного незнания и неумения сообщаться с миром" (VII, 14).

Однако, перечитывая ныне стихи "Гамаюн, птица вещая", уже улавливаешь ту тревожную ноту предчувствия грядущих катастроф, которая составляет характернейшую черту всего творчества поэта:

Вещает иго злых татар, Вещает казней ряд кровавых, И трус9, и голод, и пожар, Злодеев силу, гибель правых... Предвечным ужасом объят, Прекрасный лик горит любовью, Но вещей правдою звучат Уста, запекшиеся кровью!..

Другое дело, что Блок тогда совсем не различал или недооценивал конкретных, земных воплощений тяготившей его тревоги. Многие "токи" времени доходили до него не прямо, а опосредствованно. Юный Блок противопоставляет современной политической жизни иные, грядущие, апокалипсические явления:

Зарево белое, желтое, красное, Крики и звон вдалеке, Ты не обманешь, тревога напрасная, Вижу огни на реке. Заревом ярким и поздними криками Ты не разрушишь мечты. Смотрится призрак очами великими Из-за людской суеты. ("Зарево белое, желтое, красное...")

Однако все эти "неверные дневные тени", "тревоги напрасные", будь то брожение в университете или в деревнях возле Шахматова, конечно, в известной мере влияли на строй души поэта. Апокалипсические видения порой причудливо смешаны в его стихах с картинами бунта ("- Все ли спокойно в народе?..", "Старуха гадала у входа...").

Люди внимают гаданью, желая "знать - что теперь", прислушиваются к "какому-то болтуну", не замечая тревожных признаков предстоящих грозных событий.

...поздно узнавшие чары, Увидавшие страшный лик, Задыхались в дыму пожара, Испуская пронзительный крик. На обломках рухнувших зданий Извивался красный червяк. На брошенном месте гаданий Кто-то встал - и развеял флаг. ("Старуха гадала у входа...")

"Чары", "страшный лик" - это от Апокалипсиса, но "красный червяк" пожара и развеянный кем-то незримым флаг как будто переносят нас на пятнадцать лет вперед - к финалу будущей поэмы Блока "Двенадцать", где опять фантасмагорически сочетаются "мировой пожар" революции и вновь явившийся на землю Христос.

Происходит парадоксальная "подмена" смыслов. Поэт-символист полагает, что утверждает одно: суетность злободневных "гаданий" и "криков" и реальность апокалипсических призраков. Но "символист-действительность" (если вспомнить приведенные выше слова Пастернака) придает этим стихам иной смысл: "из-за мирской суеты" окружавших юного поэта философствующих мистиков "смотрится... очами великими" грозный призрак революции.

И в своей собственной душе поэт не чувствует гармонии. "Приступы отчаянья и иронии", которые, по его признанию, начались у него уже в пятнадцать лет, подчас обесценивают в глазах Блока все, на что он надеется:

Люблю высокие соборы, Душой смиряясь, посещать, Входить на сумрачные хоры, В толпе поющих исчезать. Боюсь души моей двуликой И осторожно хороню Свой образ дьявольский и дикий В сию священную броню. В своей молитве суеверной Ищу защиты у Христа, Но из-под маски лицемерной Смеются лживые уста. ("Люблю высокие соборы...")

Порой он надеется найти спасение от этой "двуликости" в любви.

"Раскроется круг и будет мгновенье, - пишет он Л. Д. Менделеевой 25 декабря 1902 г., - когда Ты, просиявшая, сомкнешь его уже за мной, и мы останемся в нем вместе, и он уже не разомкнется для того, чтобы выпустить меня, или впустить третьего, черного, бегущего по следам, старающегося сбить с дороги, кричащего всеми голосами двойника-подражателя"10.

Но и в любви часто таится для Блока нечто неведомое, грозное ("Изменишь облик Ты!"):

Не знаешь Ты, какие цели Таишь в глубинах Роз Твоих... В Гебе таятся в ожиданьи Великий свет и злая тьма ("Я - тварь дрожащая ")

Любимый поэт блоковской юности Фет писал в своем знаменитом стихотворении "Шепот, робкое дыханье " про "ряд волшебных изменений милого лица", порождаемых игрой лунного света

Метаморфозы лика Прекрасной Дамы иные в них повинны а перемены, происходящие в душе самого поэта, и - "жизнь шумящая".

Вместо носительницы гармонии, вечной мудрости, какой ее хотели видеть друзья молодого Блока, поклонники поэта и философа Владимира Соловьева, вроде Андрея Белого, героиня стихов все чаще становится символом самой жизни со всем ее богатством и драматическими противоречиями Рядом с образом Лучезарной Подруги возникает смутное, несчастное лицо женщины самоубийцы ("Встала в сияньи ")

На страницы "Стихов о Прекрасной Даме" попадает и стихотворение "Фабрика".

В соседнем доме окна жолты По вечерам - по вечерам Скрипят задумчивые болты, Подходят люди к воротам И глухо заперты ворота, А на стене - а на стене Недвижный кто-то, черный кто то Людей считает в тишине Я слышу все с моей вершины Он медным голосом зовет Согнуть измученные спины Внизу собравшийся народ Они войдут и разбредутся, Навалят на спины кули И в жолтых окнах засмеются, Что этих нищих провели

Недаром в первом издании "Стихов о Прекрасной Даме" заключительный раздел книги назывался "Ущерб".

Прежний образ Прекрасной Дамы меркнет "Потемнели, поблекли залы" воздвигнутого для нее в стихах дворца, - все начинает напоминать гаснущее марево или театральную декорацию, готовую вот-вот взвиться вверх, исчезнуть Меняется освещение, кончается сказка, наступают "неверные дневные тени"

По городу бегал черный человек Гасил и он фонарики, карабкаясь на лестницу Медленный, белый подходил рассвет, Вместе с человеком взбирался на лестницу. Там где были тихие, мягкие тени - Желтые полоски вечерних фонарей, - Утренние сумерки легли на ступени, Забрались в занавески, в щели дверей

Видя этот "бледный город", черный человечек плачет, но продолжает гасить огни Иногда его плач переходит в насмешку Ожидание Прекрасной Дамы "в мерцанье красных лампад", вера в то, что она откроется, просияв сквозь каменные "ризы" церковных стен, все чаще разрешается трагической иронией, горьким смехом над обманутой надеждой.

В черновых набросках поэта появляются строки:

Так жили поэты - и прокляли день, Когда размечтались о чуде. А рядом был шорох больших деревень И жили спокойные люди.

"Я пробовал искать в душах людей, живущих на другом берегу, - пишет Блок Андрею Белому 29 сентября 1904 года, - и много находил. Иногда останавливается передо мной прошлое... Но я живу в маленькой избушке на рыбачьем берегу, и сети мои наполняются уж другими рыбами" (VIII, 109).

"Пузыри земли" - этим выражением из своей любимой трагедии "Макбет" называет поэт новый цикл стихов.

Земля здесь - не просто шахматовские поляны и болота, подчас буквально описанные в стихах, но и народная жизнь, народная душа, "лес народных поверий и суеверий", "причудливые и странные существа, которые потянутся к нам из-за каждого куста, с каждого сучка и со дна лесного ручья" (V, 37).

Рождаемые в этой глубине образы обладают, при всей своей фантастичности, убедительной конкретностью и своеобразной достоверностью.

Вот "дети дубрав" - "захудалые черти":

И сидим мы, дурачки, - Нежить, немочь вод. Зеленеют колпачки Задом наперед. Зачумленный сон воды, Ржавчина волны... Мы - забытые следы Чьей-то глубины... ("Болотные чертенятки")

Это очень напоминает вдумчивое стихотворение Баратынского, одного из дорогих Блоку поэтов:

Предрассудок! Он обломок Давней правды. Храм упал; А руин его потомок Языка не разгадал. Гонит в нем наш век надменный, Не узнав его лица, Нашей правды современной Дряхлолетнего отца.

И для Блока "глупая чернь", как будет сказано вскоре в одной из его статей, - "тот странный народ, который забыт нами, но окружает нас кольцом неразрывным и требует от нас памяти о себе и дел для себя..." (V, 59).

Характеристики

Список файлов статьи