158182 (736859), страница 29
Текст из файла (страница 29)
Уже давно замечено, что у животных имеется способность отражать связи и отношения между вещами [86, c. 18, 27-28 и др.]. Причём, предмет в разных отношениях выступает для животного как разные предметы [139, c. 167]. У человека эта способность количественно сильно преобразуется, но в сущности остаётся той же (тем же свойством четвёртого уровня организма). Сверхчувственные объекты суть законы и отношения, выявляемые в процессе практики общественного производства, они и являются самой практикой, несущественным воздействием на определённую форму движения материи. Общественная практика особая. В первую очередь это, регулируемые этикой, властно-иерархические формы поведения, которые с возникновением государства преобразовались в классовую структуру (отношения). Общественное же производство это в первую очередь производство культуры (технической, художественной, этической и т.п.).
Мышление как подсознательный процесс подобен процессу сознательному, но бессознательное тут имеет дело, то есть оперирует, не только с понятиями, но и с суждениями, умозаключениями, концепциями и в конечном счёте мировоззрением. Именно тут вначале подсознательно формируется мировоззрение. Эти общие, стратегические рамки могут не осознаваться индивидом до конца его жизни (усложняясь или упрощаясь). Они (как своего рода автоматизм) составляют стратегию его бессознательных практических действий, в этих рамках по законам формальной логики (законам бессознательной сферы) реализуется вербальное мышление и частная практика. Устойчивая связь бессознательного с подсознательным проявляется мгновенно в процессах связи суждений в умозаключения, а умозаключений в концепции (представления о предмете).
Подсознание в неосознаваемом процессе усваивает опыт, организуя определённые схемы или шаблоны (в простейшем случае – автоматизмы) в ответ на определённые ситуации в практике. Аналогичная ситуация и с речью. Ещё Л.С. Выготский отмечал: «То, что в мысли содержится симультанно, в речи разворачивается сукцессивно» [45, с. 356]. Желаемая форма поведния (языковая, мимическая, жестовая и т.п.) возникает как некоторая «возбудимость» материи подсознания, она создаёт когнитивные рамки несловесной мысли. С этого начинается порождение речевого высказывания, которое воплощается в эмпирических «идеях» сознания. В движении от общего к конкретному (индукция и дедукция - врождённые способности), в конкуренции различных смыслов «свёрнутая» речь превращается в развёрнутую – каждое желаемое действие получает своё конкретное вербальное обозначение.
Бессознательная монада оперирует своим собственным (имманентным ей) материалом. Оперирует по законам «снятия», то есть одномоментно всеми и любыми законами формальной логики. Поэтому формальная логика и способна оперировать различными объёмами памяти, легко и мгновенно связывая суждения в умозаключения, умозаключения - в концепции и т. д.
Глава VI. ВСЕ ПОРОКИ НЕКЛАССИЧЕСКОГО АНТИСУБСТАНЦИАЛИЗМА
§ 1. Субъективная реальность как эмпирический феномен
Декартовская формула «Cogito ergo sum» можно сказать определила основную тематику и направленность нововременной философии. Но она же оказалась и внутренне противоречивой. Дальнейшее развитие философии противопоставило рефлексивное происхождение Я и сознания нерефлексивному статусу субстанциальности. Это противоречие породило различные направления в решении проблемы, а вместе с ними и путаницу столь привычную для эмпирической психологии и не менее эмпирической философии. Уже Д. Юм заявил о своём несогласии с субстанциальностью феномена Я и сознания, подчеркнув его феноменализм, рефлексивное происхождение, множественность. Лихтенберг, замечательный физик и философ ХVIII столетия утверждал, что Декарт не имел права начинать свою философию с высказывания «Я мыслю», вместо того, чтобы сказать «мыслится» (it thinks) [8, с. 51].
В ХХ веке философия сознания становится одним из самых популярных направлений исследований. Концепция сознания напрочь отмежевалась от идеи его субстанциальности. Намечены различные пути преодоления тупика, в который завёл Декарт. Дореволюционная русская философия пыталась избавиться от Декартова домоклова меча, идя не от сознания к бытию, а наоборот, от бытия к сознанию. Но от перемены мест слагаемых сумма, как известно, не меняется, поэтому затруднения в решении проблемы были заменены верой. «Вещь, - говорит Вл. Соловьёв, - открывается ни опытом, ни логикой, а только верой» [цит. по: 256, с. 35]. Отечественная марксистская традиция пыталась «разомкнуть замкнутый Декартом круг сознания», апеллируя либо к деятельностному подходу, либо к абсурдной тавтологии: «сознание не субстанция..., а именно особый вид реальности» [226, с. 40]. Иррационалистическая онтология сознания структурно делит его на два уровня: дорефлексивный и рефлексивный - «обратная сторона» дорефлексивного уровня (Гуссерль), или стирает принципиальные различия между ним и бессознательным (постструктурализм). Но она не свободна от давления (контроля) интуиции и потому в стремлении преодолеть алогичность обращается даже к диалектике. К.Г. Юнг, например, взяв за образец диалектику Гераклита, попытался представить отношение сознательного и бессознательного как «игру противоположностей» [187] (идея диалектически объединить сознание и бессознательное популярна до настоящего времени [82; 171; 43; 112; и др.]). И неудача этой попытки даже не в том, что Юнг плохо разбирается в диалектике, а в абсурдности самой затеи. Сознание и бессознательное не диалектические противоположности, а совершенно различные, несопоставимые по своим законам явления.
Декартовское «Я мыслю» и «непосредственно мне данное» предполагает наличие определённой целостной или интегративной структуры сознания, которая и должна отразить феномен «Я», некоего наблюдателя и «руководителя» сознанием, некоего индивида. Полагают, что Я уникально и индивидуально в том смысле, что далее неделимо (от латинского individuum, что буквально значит - «неделимый»), хотя опыты с лоботомией доказывают обратное. Для эмпирической психологии «великая тайна столь уникальной целостности во многом остаётся ещё неразгаданной» [30, с. 4]. Эта эмпирически наблюдаемая целостность подтолкнула экзистенциалистов к преодолению сознаниецентризма и к превращению феномена «Я» в фундамент бытия. М. Хайдеггер, опираясь на феноменологическую редукцию, приостанавливает действие философии сознания, устраняет проблему сознания [242, с. 31]. Индивид, всякое Я становится фундаментом и мерой бытия [165, с. 23]. Но столь жёсткое разграничение феномена «Я» и сознания неоправданно.
Классик английской лингвинистической философии А.Ж. Айер заметил, что формула Декарта больше отражает не то, что невозможно физически сомневаться в том, что кто-то мыслит, а логическую невозможность [8, с. 44 - 45]. И это просчёт Декарта. Ведь за формулу Я = Я нельзя так уверенно держаться как за математическое равенство. Формула эта лишь внешний знак для целиком субъективного состояния, могущего каждый момент исчезнуть и сделать бессмысленной самое формулу [93, с. 144]. Таким образом, представления о целостности и интегративности феномена «Я» дополняются соображениями о его неустойчивости и относительности, сближающими его проявления с феноменом сознания. И то и другое «выпадает из онтологического каркаса».
Бессознательное нерефлексивного происхождения - это субстанция, бездушная и безразличная ко всему машина. Целостность же индивида кажущаяся, однако интегративными свойствами он всё же обладает, но они иного происхождения, нежели диалектика целостности. В «Трактате о человеческой природе» Юм писал: «Я или личность есть не какое-нибудь единичное впечатление, а то, к которому, по предположению, относятся многие наши впечатления или идеи» [258, с. 345]. Такой характеристикой обладает память подсознания.
Как Я может наблюдать состояния собственного сознания? Если обычное наблюдение предполагает существование органов чувств и может быть как-то объяснено с помощью психофизиологии, то самонаблюдение кажется совершенно необъяснимым. И кто это Я, которое воспринимает состояния собственного сознания, как его можно идентифицировать? Феномен Я в конечном итоге всегда сводится к феномену самонаблюдения. Интроспекция вообще есть раздвоенность сознания - какая-то часть сознания оказывается объектом анализа другой его части. Отсюда в чистом виде обратная сторона интроспекции - феномен Я, как «Я – второе Я», или эффект самоосознания. Но отсюда же следует и вывод о ложности какой-либо непосредственности сознания. Сознание имеет рефлексивную природу, определённую внешним опытом, и если какая-то часть этой рефлексии находится в непосредственном соотношении с другой (что и фиксируется в процессе интроспекции), то их собственная опосредованная природа, т.е. рефлексивное происхождение обоих, от этого не изменяется - мы всегда в сознании имеем дело с опосредованным знанием. Как лежала на эмпиризме печать опосредованного, т.е. субъективного недостоверного, так и осталась лежать, хоть он и перешёл в своих исследованиях от внешнего опыта к внутреннему. Мышление интуитивно, но адекватно объясняет эту интуицию философский интуиционизм (субстанциализм), идущий от Платона, но никак не интуитивизм с его интроспекцией эмоций.
Волевые качества, сексуальные свойства, характер, вкусы, этические и социальные нормы, политические, экономические, научные и т.п. убеждения, принципы морали и т.д. и т.п. - всё это то, что определяет отношение к действительности и к себе. Каждое из перечисленных свойств - это отдельная схема или модель подсознания, которая до определённой степени устойчива. Каждое из перечисленных свойств - это и есть одна из характеристик «Я». На каждой такой характеристике можно сосредоточить своё интроспективное внимание, все они создают устойчивое в человеке, но помыслить все сразу невозможно (самосознание - феномен интуитивный). Такие попытки обычно ведут к выявлению некоторого фона, или просто сиюминутного настроения, которое иррационализм объявляет неким основанием человека и предлагает обращаться к нему через переживания различного характера.
У эмпирически понимаемого человека - у феномена «Я» или сознания индивида отсутствует сущность в философском значении этого понятия (нет сущности ни у рефлексии, ни у невсеобщей материи психики - подсознания). Поиски его иллюзорной сущности закономерным образом приводят к экзистенциализму, выявлению уникальной неповторимости личности. Такая эмпирическая личность, действительно, выпадает из «онтологического каркаса мира» и попытки её туда вернуть воспроизводят картину, которая находится гораздо дальше от действительного положения дел, чем построения экзистенциалистов.
Интегративный размах сознания, объединяющий все проявления психики от ощущения до вербального выражения и объясняется непрерывной рефлексией, незатухающим возбуждением каждой монады в иерархии психики. Это несущественное для переживающей и интеллектуальной монады и полностью от них зависящее состояние обладает абсолютной субъективностью, то есть оно не объективное, а глубоко эмпирическое явление.
Можно, конечно, говорить в отдельности о переживающем Я, а тем более об Я интеллектуальном, ибо ограничения, накладываемые проявлением вышележащих уровней эмпирически фиксируются как подчинение нижележащего вышележащему. Однако в действительности и то и другое являются только моментами интегративного сознания. Само же сознание, будучи ничем, но имея «точки» возбуждения в каждой монаде (в их несущественном компоненте), с эмпирической точки зрения становится всем! Сознание каждой психической монады в силу своей рефлексивности, оказывается и интроспективным. Мысль обращается на мысль, часть сознания оказывается в центре интроспекции большей его части – возникает эффект «наблюдающего Я». И не только наблюдающего, но и переживающего. В силу эмпирической интегративности сознания: «Я» не только понимает, но и ощущает, чувствует себя.
В трансцендентализме Я существует, но делится на Я эмпирическое (основу эмпирического сознания) и Я трансцендентальное, находящееся в глубине самого эмпирического Я и делающее последнее возможным. – В последнем стёрты всякие следы индивидуальности. Но Я без сущности Я это уже просто омоним, омоним, обозначающий фактически «ничто». Недаром Сартр заявлял о том, что Я вообще чуждо природе индивидуального сознания, так как искажает его характеристики.
Язык не является достоянием только человека, поэтому для осмысления вербализованный язык ещё необязателен. Коммуникативное мышление в принципе у человека и животных одинаково. Вербализация мышления - это не качественный скачок в эволюции человека, как полагают некоторые исследователи [86], а количественное изменение. Для высших животных невербальная символизация и обобщения исследуются уже давно. Так, к примеру, у шимпанзе существует около 60 коммуникативных сигналов, способствующих передаче сообщения о чём-то находящемся вне сферы видимости [196, с. 219]. Человек понимает ситуацию и животное понимает ситуацию, а вербализация понимания в сущности ничего не меняет в осмыслении ситуации, её роль сводится только к усилению коммуникативных процессов.
Философия зачастую демонстрирует свою изолированность от достижений психологии и других естественных наук. Так, в ХХ веке вопреки достижениям физиологии и психологии, язык стали рассматривать как аспект человеческого бытия и находить общую структуру человеческого бытия именно в языке. «Лингвистический поворот» - одна из характерных черт современной философии. Язык трактуется при этом как нечто более «объективное» (структурализм), «реальное» (феноменология, герменевтика), нежели сознание, хотя найти различие между рефлексивностью (а соответственно, субъективностью) того и другого практически никому не удаётся. Если язык рассматривать как отражение, то вообще следует говорить о неязыковой реальности («региональная онтология языка», как общественное явление, – социокультурный аспект), но в современной онтологии языка к нему относятся, «как к конструктору единственно доступной человеку языковой реальности». Интересно заметить, что ещё В. фон Гумбольд (1767 - 1835) отмечал, что язык представлен двумя феноменами: язык как субъективное, находящееся в человеке и язык как нечто вне человека, характерное для практики. Все признают наличие двух разных форм языка - вещественно-телесной и субъективно-рефлексивной - но и отношение между ними особенно-то и не анализируется, а основания языка обнаруживают в иррациональном.
Но с точки зрения объективной реальности основания в языке нет никакого. Язык сознания в сущности не имеет к психической монаде непосредственного отношения. Интеллектуальная монада есть особая сверхчувственная материя, определённая часть которой подвержена несущественным для неё самой изменениям, т.е. рефлексии (область сознания). Материя монады находится в самодвижении (causa sui), на основе которого возникает и рефлексия сознания, т.е. хоть и вторичное, но непрерывное и даже отражающее цикличность движение. Вот эти изменения интеллектуальной материи (образно можно сравнить с огромным количеством очагов длительного возбуждения) это не вербальный или жестовый язык, не образы, представления и т.п., но они являются причиной перечисленных феноменов. Эмпирическое (обыденное, бессловесное, так называемая свёрнутая речь) мышление оперирует этими возбуждёнными участками материи, а указанные феномены возникают вторично. Они субъективны, ибо не являются материальной реальностью, как не является ею зримый образ или отражение в зеркале. Это не душа, которая субстанциальна, а потому субъективная реальность не есть реальность. Идеальное же суть абстракция никогда не существовавшая наряду с материей, ибо существованием обладает только эта последняя. Эмпирически понимаемый духовный мир обусловлен несущественным для субстанции движением, т.е. рефлексией, её материи. Эмпирическое мышление и есть именно такое движение части субстанции, но только бессознательное есть истинное мышление, а язык и образ вторичные и необязательные компоненты (не путать неосознанное и бессловесное, последнее вполне может осознаваться).
Язык возник в практике и усваивается каждым новым поколением людей из неё. В практике же возникают и все новые слова. Но имманентные процессы практики - это действия и отношения, подчинённые общественной форме движения материи. Язык и существует как эти действия и отношения. Он производное взаимного влияния несущественных компонентов многих субстанций. Такие внутриорганизменные влияния начинают свои многоэтапные циклы с органов чувств, продолжают их и в организме между его монадами. Язык мы видим (письменный, жестовый) через посредство органов зрения, слышим через посредство раздражения слухового анализатора, и только потому, что в образовании слова участвует влияние этих органов чувств (монад) на интеллектуальную монаду.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
