156188 (735408), страница 6
Текст из файла (страница 6)
И еще раз вернемся к "монадологическому" принципу Лейбница. Идеал, на который нацелена монада, только воображаем, он есть идея, метафизический смысл которой совпадает с математическим. Но именно этот идеал есть инстанция эквивалентности монады и мира. Монада как множество бесконечно малых выражений1, или «молекулярное» множество, взаимно-однозначно соответствует бесконечно большому множеству объектов мира, или «молярному» множеству, подобно тому, как множество бесконечно малых чисел соотвествует множеству бесконечно больших чисел, (0…1) ~ (1…) по принципу: множество бесконечно малых качеств соответствует бесконечно большому множеству количеств. И основание данной адекватности в нуле как в идеале разума. Обратная перспектива монадического множества центрирована той же осью, что и прямая перспектива множества «молярного», и в точке преломления этой оси является точкой их "соприкосновения". К точке, из которой развертывается мир как из "центральной" точки, или "центральной монады", или Бога, в то же время стремится (appetitio)2 индивидуальная монада как к своей цели3. Можно сказать, что сопряженность монады и мира есть сопряженность двух перспектив – обратной перспективы (проекции) монады и прямой перспективы (проекции) мира; причем воображаемая вершина обратной проекции субъекта и воображаемый центр горизонта прямой перспективы предметного мира – это одна и та же точка – точка нуля.
Обратим внимание, что точка схождения обратной перспективы интроекции монады и центр пересечения прямой перспективы проекции есть точка их различия, которая выступает как математический символ того, что греки мыслили в качестве бытия, и во что христиане Средневековья верили как в Бога.
Теория субъективности, прежде чем завершиться в двух великих системах Нового Запада – кантианской и гегельянской, была в значительной степени уже сформована. Основными чертами этой формы, как мы видели, выступили cogito Картезия, достижения «ренессансной» математики и оптики, монадология Лейбница. К тому же на немецкий классический идеализм повлияли теории английских эмпиристов (Локк, Юм) и французских просветителей (Руссо, Вольтер).
Перед Кантом и Гегелем стоит теперь одна задача – свести воедино идеал теоретического разума и идеал практического разума (Кант); или единичную волю (самость) и всеобщее понятие (Гегель). Другими словами, Канту и Гегелю достается «грандиозная проблема» «взаимообоснования истины и свободы» 1. Истина и свобода – это события происходящей внутри метафизики Нового Времени тотальной трансформации «принципа тождества бытия и мышления», на котором основана вся европейская метафизическая конструкция: так, «истина», как истина самосознания субъекта регулирует всю сферу «мышления», а «свобода» – это цель той «воли», чья «жизненность» и «витальность» вбирает всю сферу ориентированного на субъект бытия. Мышление становится самосознанием субъективности (И.Г.Фихте еще до Гегеля на основе принципа тождества «Я есть Я», внутри которого происходит «взаимо-смена» Я и не-Я, замыкает весь мир на Я, предвосхитив своим субъективным идеализмом абсолютный субъективизм Гегеля2), а бытие преобразуется в стремящуюся к свободе волю субъекта.
I.2. Кант: чистый субъект и идея свободы как инстанция времени
Принципиальная конструктивность совершенного в познании субъективности Кантом прорыва заключается в расколе классического идеализма на идеализм метафизический и трансцендентальный идеализм. Определение или самоопределение субъективности, произведенное Кантом введением понятия «априорных признаков», существенным образом уточнило структуру субъекта, рассмотрев ее как "автономную" систему, основанную на собственных законах разума и рассудка.
В каждой из описываемых Кантом схем способностей можно выделить трехсоставную структуру, выраженную в геометрических формах, которую определяют:1) функция вертикального центростремления; 2)функция горизонтального центробега; 3)функция синтеза центра различия между этими функциями.
Так, функциям центростремления и центробега в схеме чувственности соответствуют функции воображения и апперцепции, в схеме рассудка – функции рефлексии и определения. Не смотря на то, что функция воображения выступает лишь как одна сторона способности чувственности, причем как "низшей" способности, ей принадлежит ключевая роль в системе соотнесения всех трех способностей. Во что говорит сам Кант о роли воображения в плане эстетического суждения (называя центростремительную функцию воображения соединением, отличая ее тем самым от описывающего схватывания): "… соединение множества в единство, не мысли, а созерцания, последовательно схватываемого в мгновение, есть регресс, который вновь снимает условие времени в прогрессе воображения и делает наглядным одновременность существования.1 Следовательно, это соединение (так как последовательность во времени – условие внутреннего чувства и созерцания) есть субъективное движение воображения, посредством которого оно совершает насилие над внутренним чувством, и это насилие должно быть тем заметнее, чем большее количество соединяемого воображением в созерцании"1.
Кант совершенно четко приписывает воображению функцию синхронизации, которой противопоставляется прогрессивное движение диахронизации ("последовательность во времени – условие … созерцания"). Диалектическая оппозиция "прогресса" и "регресса" структурирует схему цикла воображения, состоящего из "прямого" и "обратного" ходов. Функция воображения всегда выступает в двух качествах: она либо прямо направлена на объект, либо обратно направлена на субъект; в первом случае она характеризуется свойствами центробежности и периферийности, во втором – центростремительности и нацеленности; именно поэтому целесообразность "прекрасного" лишена цели, а целесообразность "возвышенного" ею обладает. (Раздвоенность функции воображения особенно отчетливо выступает в различии теоретического и практического). Говоря иначе, суждение о прекрасном проективно направлено на горизонт чувственности, чье представление находится в ведении рассудка, а суждение о возвышенном направлено интроективно по отношению к вертикали субъекта, то есть функция воображения в эстетическом суждении осциллирует между двумя полюсами: рассудком и разумом. Игра воображения и рассудка определяет суждение о прекрасном, а спор воображения и разума – суждение о возвышенном; содержанием игры и спора являются чувства удовольствия или неудовольствия. Надо также отметить что, то же различие функций вертикали центростремления и горизонта центробега лежит в основе различия суждений о возвышенном на математические и динамические.
Обобщая проблематику эстетической части своего учения, Кант редуцирует ее к оппозиции «эстетической идеи» и "идеи разума", которая содержит диалектическое противоречие между понятием, "не достигающим своего созерцания воображения", и воображением, "не достигающим своего понятия". Этот конфликт не разрешим в теоретическом плане; его решение находится в сфере практического разума, в котором понятие и воображение приводится к общему знаменателю в качестве свободы.
Еще более отчетливо принципиальная раздвоенность рассудка на центростремительную и центробежную функции, выступает в сфере телеологической способности суждения. Здесь в диалектической сопряженности выступает, с одной стороны, определяющая способность, а с другой, - рефлексирующая способность. Первая прямо направлена к продукту природы, признавая его целью и определяя его как необходимый, а его причину как случайную, то есть определение, будучи центробежно направлено к периферии чувственного горизонта, заключает природу к механизму, чьим принципом является непреднамеренность. Вторая способность обратно направлена к предполагаемому (на телеологическом основании) центру как цели, выступающей в качестве необходимой причины, чьи следствия как продукты природы лишь случайны. Таким образом, рефлексия как функция центростремления, заключает природу к организму1. И если основание определения детерминировано, то основание на основе преднамеренности рефлексии – спонтанно. Мы видим, что здесь двунаправленность способности суждения выступает в своей чистоте, и как таковое представляет собой цикл, состоящий из двух сторон: прямой ход суждения как определяющий движется по периферии предметного горизонта и основывается на предшествующих предметах, а обратный ход суждения, как рефлексирующий, движется к центру и закрепляет предмет над определенным понятием как целью. Суждение, схватив предмет на стадии определения, буквально (reflexio - отражение) возвращается в себя.
Но оба вида суждения недостаточно эффективны, поскольку не обладают полнотой своих целей. Определение не достигает своей цели потому, что уходит в механическую бесконечность чувственного. Рефлексия же уходит в органическую бесконечность теоретического сверхчувственного. Решение этой проблемы лежит в области совмещения принципов этих видов суждений. Принцип такой совместимости « должен быть положен в то, что находится вне обоих (следовательно, и вне возможного эмпирического представления о природе), но содержит при этом его основание, то есть в сверхчувственное, и каждый из этих двух способов должен быть соотнесен с ним». Но в данном случае речь идет не о теоретическом сверхчувственном, поскольку «в теоретическом аспекте мы не в коей мере не можем составить об этом принципе какое-либо утвердительное определенное понятие». И далее Кант говорит о возможности такого совмещения, но уже в практическом аспекте. Соединение «природы в ее всеобщей закономерности» (механизм) и «идеи, которую природа ограничивает особой формой, основания для чего она сама не имеет» 1(организм) заключено в идее свободы, выступающей как «необусловленное основание обусловленного» 2 и «конечная цель».
В своей «Критике чистого разума» Кант детально описывает взаимоотношения чувственности и рассудка, часто прибегая к такой сущности, как «трансцендентальная способность воображения». Надо заметить, что воображение, чей чувственный характер для Канта однозначен, все-таки в своем трансцендентальном качестве критикуется не в «Трансцендентальной эстетике», но в «Трансцендентальной логике». Фундаментальную роль трансцендентального воображения также отмечает М. Хайдеггер, книга которого – "Кант и проблема метафизики", - является наиболее выдающейся в корпусе текстов, посвящённых кантовской философии.
Итак, в «Трансцендентальной эстетике» Кант утверждает существование только двух априорных формальных условий всякой чувственности – пространства и времени, - как форм «внешнего чувства» 1 и «внутреннего чувства» 2. Система чувственности задается опять же как соотнесение двух планов – вертикальной оси времени и горизонтальной линии пространства. Таким образом, вещь, «пресуществляясь чувственным», раздваивается на две проекции: во-первых, она проецируется на линию пространственного горизонта, оформляясь «внешними границами» во «внешнюю форму»; во-вторых, ее проекция как интроекция на ось времени придает вещи «временную форму», центрированную «внутренней границей». К различию «внутренней» и «внешней» форм Кант возвращается уже в «Трансцендентальной логике», после того, как он постулирует необходимость трансцендентального единства апперцепции, без которого невозможно единство сознания3, и далее обнаруживает совпадение времени с актом мышления – «я произвожу само время в схватывании созерцания». Для познания необходимы две вещи – мышление и созерцание. Но для того, чтобы мыслимое и созерцаемое были познаны, они должны выступать в характере связного единства, то есть круги мыслимого и созерцаемого должны быть замкнуты в определенное единство во-круг определенного центра, и, если для круга мыслимого как «синтетического единства апперцепции» заключается в акте «Я мыслю» 4, который есть центр интеграции всех моих суждений и спонтанности, то круг созерцаемого может замыкаться вокруг такой точки, которая необходимо подчинена рассудку как не обладающая самостоятельностью. И именно как функцию воображения этого центра интеграции круга созерцаемого Кант вводит функцию трансцендентального воображения, причем всегда нужно учитывать ее чувственный характер, но в то же время она «может a priori определять чувственность» 1.
Трансцендентальная способность воображения мыслиться Кантом в виду необходимости согласования рассудка и «чувственности» времени, чья однородность для Канта бесспорна2. Вообще, трансцендентальное воображение - это функция синтеза «категорий» и «явлений». То есть, трансцендентальное воображение изначально раздвоено в силу двунаправленности к рассудку и чувственности, и эта раздвоенность проявляется в эмпирической способности продуктивного воображения, чьим продуктом является образ и в чистой способности воображения, которая продуцирует схему как схему понятия3. Образ делает возможным внешнее восприятие вещи как единичной, как одной единственной в ее цельности, замкнутости и отграниченности от других вещей. Образ гарантирует то, что эта вещь в нашем восприятии всегда одна и та же. Благодаря образу вещь идентифицируется по способу «внешности».
В вышеназванной работе Хайдеггер определяет образ так: образ – "это круг возможных вариантов внешнего облика как таковой, а точнее – то, что очерчивает этот круг, то, что предопределяет и дает правило тому, как вообще нечто должно выглядеть, чтобы соответствовать виду дома"4. Данное Хайдеггером определение образа вполне идентично тому, что греки понимали как eidos и idea. Далее Хайдеггер отмечает: "Это предначертание правила не есть некая опись …, но "выделение" … целого (курсив мой – О.К.)". То есть, образ описывает вещь в целое ее существования, он есть круг той внешней периферии, которая замыкает единичную вещь в единство. Образ как облик ближайшим образом относится к человеку как воспринимающему. Всякая "внешность" предстает как на-личная, все воспринимаемое являет себя в об-лике лишь постольку, поскольку оно предстает перед лицом человека. Прообразом образа как продукта воображения является лицо человека как исключительно его специфическое свойство. Такая личность чувственного восприятия особенно отчетливо зафиксирована в немецком языке, где "горизонт" именуется Gesichtskreis, дословно – "круг лица", а "точка зрения" – Gesichtspunkt, дословно – (центральная) "точка лица". Именно в силу этого «чувственного» обстоятельства, Кант отказывает воображению в объективности. И, поскольку эмпирическая апперцепция соотнесена с тем, что находится "здесь", "перед (моим) лицом", ее единство лишь субъективно, в отличие от трансцендентальной апперцепции, чье единство объективно.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
