12969-1 (635821), страница 5
Текст из файла (страница 5)
Ответить на этот вопрос помогают сцены, выстроенные по принципу бумеранга, которые отражают нестабильность положения человека в обществе, основанном на насилии. “Жертвы, прежде чем стать жертвами, были судьями, и будущие жертвы садились судить их”, — писал об этой нестабильности Г.Бакланов.
Первым попадает в положение судьи-жертвы Нагульнов. С наганом в руке агитировавший середняков вступать в колхоз и обещавший в случае отказа “гробануть” их так, что “всем чертям муторно станет”, он не подозревал, что вскоре сам предстанет перед лицом неумолимых судей, которые захотят отмежеваться от чересчур ретивого исполнителя. “Что они со мной делают? Как можно так? Угробить хотят?.. Я же не враг, зачем со мной так?” — в смятении думает Макар, ошеломлённый решением бюро райкома. Воспринимающий исключение из партии как гражданскую смерть, он хочет покончить жизнь самоубийством, но переполненность ненавистью удерживает его от этого шага: Нагульнов не позволит врагам торжествовать над своей смертью, а “сражаться с гадами” можно и беспартийным.
В подобной ситуации вскоре окажется и Давыдов, не предполагавший, что его героические усилия по возвращению на работу отправившихся в церковь женщин могут быть расценены как вражеская диверсия. Думал ли он, распекая Устина Рыкалина и объявляя его открытым врагом колхозной жизни, что вскоре сам окажется на его месте?
“...Ты, бывший морячок, по самые уши залез в религиозные предрассудки... Ты на колхозных лошадях по воскресеньям старух возишь в церковь молиться, вот что ты делаешь!.. Хорош коммунист, нечего сказать! Других в мелкособственнических настроениях уличаешь, а сам чёрт знает чем занимаешься. Где же твоя политическая сознательность? Где твоя большевистская идейность и непримиримость к религии?.. Как хочешь, но на бюро райкома я поставлю вопрос о твоём поведении, имей в виду!” — такие обвинения в свой адрес слышит Давыдов от председателя тубянского колхоза Поляницы, разрешившего своим колхозникам вывезти сено, накошенное гремяченцами. Понятно, что попавший в щекотливое положение Поляница хочет запугать Давыдова и замять дело, но тот со всей серьёзностью готовится к отражению возможного нападения. Прежде всего он решает выяснить, кому принадлежит спорная земля, а потом поехать в райком: “...пусть там нам мозги вправят: мне — за старух, а Полянице — за вредительское воспитание колхозников”.
Перед лицом райкома Давыдов готов признать и несуществующую вину, и обезопасить себя встречным доносом, и понести незаслуженное наказание. Он послушно принимает правила игры, не задумываясь о последствиях. А жизнь продолжает подбрасывать проблемы, требующие незамедлительного решения.
Следуя совету Нестеренко, Давыдов хочет сделать ремонт школы за счёт колхозных средств: “Продадим пару выбракованных быков — вот и деньги”. Однако даже секретарь райкома не представляет, сколько надсмотрщиков стоит над председателем колхоза. “Придётся из-за этих быков с райисполкомом бой выдержать, иначе ничего не выйдет... А худо мне будет, если продать их тайком... Но всё равно рискну. Неужели Нестеренко не поддержит?” — размышляет Давыдов. Обилие начальников, которым надо подчиняться, ставит его перед необходимостью нарушения установленных правил. Стремясь сохранить репутацию послушного исполнителя, он должен учиться обманывать, выкручиваться, убеждая себя в нормальности ненормальной жизни и привыкая к роли лукавого раба. Но как быть с разбуженным стремлением жить своим умом, которое не приемлет обмана и зовёт к переосмыслению прошлого?
Решив связать свою судьбу с Варей, Давыдов всю ночь сидит у окна, перебирая в памяти былые увлечения и осознавая, что “ничего не было в его жизни такого, о чём можно было бы вспомнить теперь с благодарностью, или грустью, или даже, на худой конец, с угрызениями совести... Вот так и возьмись подводить итоги... И получается одна чепуха и гнусь, факт! Словом, ноль без палочки получается у матроса. Ничего себе, достойно прожил жизнь с женщинами, не хуже любого пса!” — приходит к безрадостным выводам Давыдов.
Однако критическая переоценка касается только личной жизни. То, что связано с революцией и гражданской войной, переосмыслению не подлежит. “Как мы воевали и били ваших казачишек — про то ещё когда-нибудь напишут, факт! А что касается нашей чести и любви, то мы умели и умеем быть и честными и верными похлеще, чем какая-нибудь штатская сволочь!” — заявляет он будущей тёще, наглядевшейся в гражданскую войну на матросов и опасающейся за судьбу дочери.
Подойдя совсем близко к запретной черте, бывший матрос не осмеливается перешагнуть её, уверенный, что следует по пути, указанному Сталиным, который никогда не ошибается. Послушно исполняя приказы и целиком отдавая себя порученному делу, Давыдов никогда не страдал от отсутствия в своей жизни книг, которые заменили газеты и партийные документы, поэтому всерьёз убеждает Размётнова, что доклад Андреева на ростовском партактиве десяти романов стоит.
Ограниченность Давыдова подчёркивает и сравнение его с зафлаженным волком, и нагульновское словечко “тугодумщик”, и напоминание о внутренней слепоте, настойчиво звучащее в романе. “Дурак слепой! Слепец проклятый! Ничего ты не видишь! Люблю я тебя, с самой весны люблю, а ты... а ты ходишь как с завязанными глазами!” — в отчаянии крикнет ему Варя Харламова. “Он был подслеповат в любовных делах, и многое не доходило до его сознания, а если и доходило, то всегда со значительной задержкой, а иногда с непоправимым опозданием”, — дополнит характеристику своего героя автор.
Подслеповатость Давыдова, не разглядевшего Островнова, проявляется не только в любовных делах. “Ты благодари Бога, что пока ишо живой ходишь, слепой ты человек!” — предостерегал его Шалый. А в конце романа мы вновь увидим гремяченского председателя в степи под открытым небом: “Давыдов лежал на спине, закинув руки за голову, смотрел в развёрстое над ним бледно-синее небо. Нашёл глазами Большую Медведицу, вздохнул, а потом поймал себя на том, что чему-то неосознанно улыбается”.
Можно ли считать этот эпизод ещё одним штрихом, оттеняющим недальновидность Давыдова? Или радостный эмоциональный настрой связан с выходом из кризиса? Ведь не случайно перемены в друге так удивляют неулыбчивого Нагульнова. “И что это с тобой, Семён, делается? Смешливый ты стал, как девка, какую щекочут, и на мужчину вовсе не стал похожий”, — с неудовольствием замечает он.
Преодолению прежней тоски и затерянности Давыдова во многом способствовали и окончательный разрыв с Лушкой, и приобщение к крестьянскому труду, и признание гремяченцев, и чувство к Варе, и приход нового секретаря райкома. Но всё это не могло помешать движению по кругу.
Приехавший в Гремячий Лог Нестеренко назвал председателя колхоза хозяином. Давыдов, уже усвоивший, что означает это слово для крестьянина, оценивает себя по-другому: “...я в сельском хозяйстве — телок телком”. Понимание слова “хозяин” секретарём райкома отличается от привычного. “Завхоз твой до коллективизации без пяти минут кулак был, стало быть, знающий хозяин”, — скажет Нестеренко Давыдову, который является для него руководителем и исполнителем, солдатом и командиром в одном лице. “До смерти люблю, когда командир энергичен и быстро принимает решения”, — похвалит секретарь председателя за сообразительность и даст наказ на прощание: “Не подводите райком и меня, не смейте подводить! Ведь мы же, коммунисты, как солдаты одной роты, ни при каких условиях не должны терять чувство локтя!”
Появление необычных синонимов к слову “хозяин” связано с новыми стереотипами мышления. “Ведь хозяин кто? Эксплуататор, паразит, а у паразита и нутро должно быть паразитское”, — сказал об одном из них В.Астафьев. Неотделимое от образа врага слово “хозяин” начинает вытесняться из языка словом “хозяйственник”, наиболее точно характеризующим деятельность Давыдова, который не имеет права на вопрос Якова Лукича “А ежели я этак не желаю?”. Хозяйственник не представляет своей жизни без кнута, совмещая привычку подстёгивать с постоянным ожиданием удара, и главная забота его — научиться выбивать, выжимать, отчитываться, оправдываться, угождать. Но постоянной мелочной опеки не выдерживает даже такой образцовый понукальщик, как Нагульнов. “Проживём как-нибудь и без дурацких наставлений и без чужих нянек! Понятно тебе? Ну и дуй отсюдова”, — нетерпеливо обрывает он Бойко-Глухова. И покладистый Размётнов не может скрыть своего возмущения очередной директивой, запрещающей хозяйкам днём топить печи, а мужчинам курить на улице. “Издают разные дурацкие постановления!” — недовольно ворчит он. Давыдов не позволяет себе такой открытости, но финал пятой главы второй книги даёт некоторое представление о предмете его размышлений.
“Аржанов протянул Давыдову кнут, сказал, всё так же задумчиво улыбаясь:
—Подержи его в руках, подумай, может, тебе в голове и прояснеет...
Давыдов с сердцем отвёл руку Аржанова:
—Иди ты к чёрту! Я и без тебя сумею подумать и во всём разобраться!
...Потом, до самого стана, они всю дорогу молчали...”
Жизнь в Гремячем побуждает Давыдова думать, искать, анализировать, но преодолеть собственную ограниченность, вырваться из круга не в его силах. Он ещё не знает, как легко перепутать выход из тупика с иллюзией выхода, поэтому радуется временному спокойствию, временной стабильности, неожиданно вспыхнувшей любви, неожиданному обретению друга, а сравнение с зафлаженным волком предвещает не только напряжённость дальнейших поисков, но и неизбежность трагического исхода.
По-новому начинает оценивать сложившуюся ситуацию и дед Щукарь. Поначалу он ничуть не жалеет о том, что прирезал телушку и “порастряс” овечек. Его радует и освобождение от прежних забот, и чистый воздух на подворье, и не требующая особого напряжения работа в колхозе, хотя он и не имеет представления о её оплате.
Вскоре настроение его меняется. Вид пустой кладовки, где даже мыши с голоду дохнут, наводит на невесёлые размышления, и гремяченцы всё чаще слышат от него, что главное в жизни жратва. Ждать, пока накормят в колхозе, становится невмоготу, и дед начинает готовить себе путь к отступлению, не сомневаясь, что всё ещё можно исправить: “Погляжу к осени, во что мой трудодень взыграет, а то я сразу опять подамся в мелкие собственники”. Мечта “дотянуться” до коммунизма отступает на второй план, главным становится возвращение собственности, поэтому шутливое предложение Антипа Грача поступить в артисты и “грести деньгу лопатой” приводит деда в восторг, и он, не колеблясь, решает отправиться на заработки: “Давыдов меня отпустит, а лишние деньжонки мне в хозяйстве сгодятся: коровку приобрету, овечек подкуплю с десяток, поросёночка, вот оно дело-то и завеселеет...” Антипу стоит немалых трудов отговорить его от этого намерения.
Раньше Щукарь никогда не пытался оторваться от земли, сохраняя при всех своих неудачах чувство собственного достоинства и весёлый нрав. Рассказывая о своём посещении станицы, он не без гордости добавляет: “Да мало ли делов у хозяина? То бутылку керосина купишь, то серников коробки две-три”. Бездумно расставшись со своей живностью, дед в полной мере осознаёт, что хозяин без собственности — пустое место, и замышляет вернуть её с помощью фантастического проекта раскулачивания кулацких кобелей.
Замысел Щукаря основывается на полученных от Нагульнова уроках классовой борьбы и общегосударственной идее извлечения максимальной пользы из врагов народа. Исходя из этого, он предлагает поступать с кулацкими кобелями, бросающимися на бедняков, как с классовым врагом: “Заготсырьё принимает на выделку собачьи шкуры? Принимает! А по всей державе сколько раскулаченных кобелей мотается без хозяев и всякого присмотра? Мильёны! Так ежели с них со всех шкуры спустить, а потом кожи выделать, а из шерсти навязать чулков, что получится? А то получится, что пол-России будет ходить в хромовых сапогах, а кто наденет чулки из собачьей шерсти — навеки вылечится от ревматизмы”.
“И вот как пришла ко мне эта великая мысля насчёт выделки собачьих шкур — я двое суток подряд не спал, всё обмозговывал: какая денежная польза от этой моей мысли государству и, главное дело, мне получится?” — открывает дед свои карты Давыдову. Надеясь с помощью Нагульнова донести свою идею до центральной власти, Щукарь начинает лелеять мечту о вознаграждении: “...мне — лишь бы на корову-первотёлку али хотя бы на телушку-летошницу деньжат перепало, и то буду довольный”.
“Великая мысля”, однако, не вызывает и тени улыбки у Давыдова, прерывающего излияния своего кучера вопросом, собирается ли он ехать в станицу. Нагульнов, по словам Щукаря, реагирует более экспансивно: “Эх, как вскочит со стулы! Как пужнёт меня матом!.. как, скажи, я ему кипятку в шаровары плеснул!”
Необычное отношение к дедовым байкам объясняется тем, что он в азарте своём коснулся запретной темы — темы убытков, потерь, связанных с коллективизацией. Упоминание о безнадзорных кобелях воскрешает в памяти трагедию их хозяев, а соседство слова “мильёны”, выделенного в отдельное предложение, с необычным для Щукаря словом “держава” образует ядро вопроса, который никто из гремяченских коммунистов не осмелится задать вслух: чем же обернётся для страны беспримерная по своей жестокости ликвидация лучших крестьян, хозяев? (По обнародованным позже данным, число жертв коллективизации только до 1932года превысило пятнадцать миллионов человек.) Шолохов нашёл способ поставить крамольный для своего времени вопрос перед читателем.
В крестьянской среде уважение к человеку неотделимо от его способности быть хозяином или мастером. “Хорош хозяин! — восхищаются гремяченцы старательным, смекалистым, расчётливым Кондратом Майданниковым. — Этот общественную копейку не уронит, а ежели уронит одну — подымет две”.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
