12969-1 (635821), страница 4
Текст из файла (страница 4)
Аржанов видит дальше Давыдова, не задумывающегося об опасности всеобщей унификации, которая вызывала особую тревогу Пришвина: “Единство в разнообразии называется законом природы, и это единство — действительно суровый и страшный закон, сила самого Божества (так дерево: ствол — единство, листья все разные).
Наша бюрократическая система стремится навязать единство самому многообразию природы...”
Как много предстоит понять Давыдову, и как мало времени отпущено для жизни... Он упорно учится новому делу, перенимает опыт Якова Лукича, отвергая подозрения в его вредительской деятельности даже после происшествия с быками, потому что вредитель не может работать так ударно, “и потом ведь пара его быков тоже пострадала от этого”.
Давыдов оказывается способным учеником, проявляя недюжинную хозяйскую хватку. Он выбивает двенадцать пудов семенной пшеницы, премирует Шалого, развёртывает соцсоревнование, организует прополку хлебов, строит новые планы: “Надо купить несколько тёлок от коров, дающих высокий удой, надо завести племенного бугая... Ведь правильно поставленное молочное хозяйство будет давать огромный доход. Факт, что на этом деле колхоз поправит свой бюджет”.
И всё же как далеко председателю до своего завхоза, буквально завалившего правление проектами. Яков Лукич считает, что колхозу нужны и новые пруды, и небольшой заводишко по обжигу кирпича, предлагает загатить Дурной Лог, из года в год размывающий богатые земли возле хутора.
На фоне этих начинаний ещё резче бросается в глаза возмущающая Давыдова инертность колхозников: “Что это за привычка такая: чуть что — в правление: «Товарищ Давыдов, плуг сломался!», «Товарищ Давыдов, кобыла заболела!..» Когда вы научитесь собственную инициативу проявлять? До каких пор я буду вас на помочах водить?”
“А народ-то будет работать?” — не находит ответа на свой вопрос Яков Лукич, крепко сомневающийся, что людей может увлечь лозунг “План любой ценой!”.
“У хозяев нельзя, а в колхозе надо”, — формулирует суть нового отношения к труду Атаманчуков, хладнокровно гробящий быков на пахоте.
Вытеснение из жизни вековечных “нельзя” несёт угрозу не только людям и животным.
Среди главных героев романа и земля-матушка, земля-кормилица. В январскую стужу она “суглинистыми глазищами” глядит на мир со склонов балок, где не задерживается снег, и волшебно преображается с наступлением лета: “К концу первой половины июня погода прочно установилась, ни единой тучки не появлялось на небе, и дивно закрасовалась под солнцем цветущая, омытая дождями степь! Была она теперь, как молодая, кормящая грудью мать, — необычно красивая, притихшая, немного усталая и вся светившаяся прекрасной, счастливой и чистой улыбкой материнства”.
Но не все видят эту красоту. Яков Лукич каждое утро, ещё до восхода солнца, выходит за хутор полюбоваться хлебами; у Давыдова другие заботы. “Сколько, папаша, у вас тут земли без пользы гибнет — один фактический ужас! Через две пятилетки мы уж тут заводов настроим. Всё — принадлежащее нам, всё в наших руках, факт!” — открывает он свою мечту деду Щукарю.
Спор Островнова с Давыдовым о поздно посеянной пшенице — это продолжение разговора о земле и о тех, кто возомнил себя её новыми хозяевами. Яков Лукич “с прямой уверенностью заявлял:
—Не взойдёт! Ни за что не взойдёт! Вы хотите круглую лету сеять, да чтобы всходило? В книжках прописано, будто бы в Египте два раза в год сеют и урожай снимают, а Гремячий Лог вам, товарищ Давыдов, не Египта, тут надо дюже строго сроки сева выдерживать!
—Ну что ты оппортунизм разводишь? — сердился Давыдов. — У нас должна взойти! И если нам потребуется, два раза будем сымать урожай. Наша земля, нам принадлежащая: что захочем, то из неё и выжмем, факт!”
Такая решимость в совокупности с агрессивным невежеством звучит как приговор. Не ходить за землёй, подобно Якову Лукичу, а выжимать из земли собирается Давыдов, ощущающий себя не сыном её, а — в духе времени — покорителем, то есть насильником, грабителем.
В то же время общение с природой и хлеборобами, которого он был лишён раньше, пробуждает в нём новые чувства. В ожидании всходов Давыдов ежедневно ездил на пашню и там, “стоя на коленях, разрывал руками землю и, рассматривая на ладони зёрнышко пшеницы с выметавшимся тоненьким ростком, испытывал горькое чувство жалости к миллионам похороненных в земле зёрен, так мучительно тянувшихся к солнцу и почти обречённых на смерть. Его бесило сознание свой беспомощности”.
Может быть, разбуженная землёй жалость спасла шестерых детей Устина Рыкалина, объявленного Давыдовым врагом, от сиротства? Ведь дети — это тоже ростки. “Мне не Устина, а детишек его жалко!” — сказал тогда Давыдов, не так давно убеждавший Размётнова, что кулацких детей жалеть нельзя.
Способность слушать, отличающая Давыдова, — это способность развиваться, учиться. Она заявляет о себе неожиданными вопросами (“Да тут не в проценте дело. Вот как с внутренним положением быть?”; “Ну хорошо, допустим, Яков Лукич — кулак, но почему именно его я должен подозревать?”), критическим отношением к себе (“Не знаю я людей в колхозе...”), стремлением думать (“Сами ошиблись — сами и исправлять будем. Давайте-ка думать... давайте подсчитывать и брать всё на карандаш...”; “Крепенько мне надо обо всём подумать, хватит руководить вслепую...”), неожиданным решением (“будем действовать, но не будем нажимать”), умением признавать свои ошибки (“Насчёт меня, Сидорович, насчёт моей работы ты много правильного сказал, и за это спасибо тебе. Работу свою мне надо перестраивать, факт!”).
В его речи появляются несвойственные ему раньше слова с уменьшительно-ласкательными суффиксами (“девчонушка”, “ланюшка”, “зоренька”), к месту употреблённые пословицы (“Говорят, что конь хоть и о четырёх ногах, а спотыкается”, “Волк и меченую овечку берёт”).
Кажется, что Давыдов, по натуре своей труженик, пахарь, начинает выламываться из строя надсмотрщиков: ведь думающий надсмотрщик — такая же нелепость, как “сухопутный моряк” или “ленинградский медведь”. Но существуют силы, препятствующие этому, и связаны они с особенностями характера Давыдова, которые настораживают хорошо знающих его людей.
Нельзя не отметить реплику Макара Нагульнова: “Сёма! Жаль ты моя! Что у тебя мозга такая ленивая?”, а также критические высказывания в адрес Давыдова Лушки и Вари. Тайна очарования Лушки не столько во внешности, сколько в ликующем ощущении внутренней свободы, прорывающемся в её любимых выражениях: “Где хочу, там и топчу”, “Куда хочу, туда и лечу”. Лушка демонстративно подчёркивает, что она вольная птица, сама себе хозяйка. Юная Варя Харламова, оставшаяся после смерти отца за хозяина в доме, — единственная опора многодетной семьи. Значит, суждения этих женщин о Давыдове заслуживают такого же внимания, как и суждения Аржанова, и важно понять, почему одна упрекает Давыдова в трусости и эгоизме, а другая — в слепоте.
“Ты только о себе беспокоишься... Тебе наплевать на меня! Не со мной, так с другой ты всё равно гулял бы за хутором. Но тебе и грешить хочется, и в холодке, в тени хочется остаться, чтобы никто про твои блудни не знал... А так, милёночек, не бывает, чтобы всю жизнь в холодке спасаться! Да на чёрта ты мне нужен, такой трус слюнявый?.. Всего-то он боится, на всех оглядывается, от ребятишек и то шарахается, как полоумный... Думала, что ты человек как человек, а ты вроде Макарки моего: у того мировая революция на уме, а у тебя авторитет. Да с вами любая баба от тоски подохнет!” — выговаривает Давыдову Лушка.
Давыдов, готовый отдать за партию всю кровь до последней капли, не боится смерти, но не на шутку пугается неожиданного визита Лушки к себе на квартиру в позднее время: хозяйка может рассказать об этом жадным до сплетен бабам, “а там дойдёт и до района, и в райполеводсоюзе — чего доброго — пришьют дело, скажут: «Потому-то он и сев кончил только десятого, что к нему бабы бегали»”. Он “даже вспотел, вмиг передумав все последствия посещения Лушки и вольного разговора с ней”.
Но самое страшное — это исключение из партии. В споре с Устином Рыкалиным Давыдов чуть не пустил в дело плеть, за что мог бы положить свой партбилет на стол райкома. Вспоминая об этом, он “зябко передёрнул плечами и на секунду почувствовал, как по спине прополз знобящий холодок...”
Страх диктует особую осторожность в общении с начальством. Давыдов внимательно слушает секретаря райкома, пробирающего его за то, что не дал под праздник кооператору подводы для поездки за товарами, и “гремяченские бабёнки” вынуждены были топать за самым необходимым пешком в станицу. “Как же они после этого судили между собой о нашей советской власти? Или тебе это всё равно? А мы с тобой не за то воевали, чтобы ругали нашу родную власть, нет, не за то! — выкрикнул Нестеренко”.
Давыдову ли не знать, за что хуторяне ругают советскую власть! Но он молчит, понимая, что далеко не всё можно рассказать даже лучшему другу, тем более секретарю райкома. “Дело пришьют” — вот о чём нужно помнить всегда, особенно в разговоре с начальством. Однако наступит момент, когда Давыдов забудет об этой угрозе и решительно осадит вмешивающегося в его личную жизнь Нестеренко: “Ты, должно быть, только самому себе веришь, да и то по выходным дням, а всех остальных, даже кому ты в дружбе объясняешься, ты всегда под какое-то дурацкое подозрение берёшь... Как же ты при таком характере можешь руководить районной партийной организацией?” Этой реплики вполне достаточно, чтобы возбудить дело против председателя гремяченского колхоза, и неизвестно, чем закончился бы разговор, окажись на месте Нестеренко более амбициозный человек.
Новая работа целиком поглощает Давыдова, множество забот и дел требуют неусыпного внимания, но он не перестаёт бывать в поле. И снова автор останавливает наше внимание на том, как работает его герой. “Замучил ты и меня и быков. Дюже редко отдыхаешь”, — скажет председателю Варя и услышит в ответ: “Я и сам замучился до чёртиков”.
Едва знакомый с Давыдовым секретарь райкома связывает его состояние с последствиями любовной драмы: “Ты же в иных местах пахал глубже, чем трактор. Ты свою злость на земле срываешь, а обиду на быков перекладываешь...” Но Нестеренко, без сомнения, знает и то, о чём не принято говорить вслух: человек, живущий под постоянным прицелом (выражение “взять на прицел” Давыдов использует в качестве синонима к глаголу “присмотреться”), испытывает инстинктивное желание защититься, спрятаться, скрыться и погружается в работу, которая кажется надёжнейшим из убежищ. По мнению Пришвина, с этого начинается необратимый процесс разрушения души: “Существует аппарат, которым просвечивают всякую личность. Постоянную тревогу, чтобы не просветили, можно прикрыть усердной работой без всякой затраты своей личности... и в этой тревоге заключается трата себя, расход: легко дойти до мании преследования”.
Трудно предсказать, во что могла бы вылиться борьба Давыдова со страхом, зато в романе представлена история человека, потерпевшего в этой борьбе сокрушительное поражение. Якову Лукичу Островнову, раздирающемуся, “как бык на сколизи”, между колхозом и Половцевым, некому рассказать о том, как он болеет душой, одновременно строя и разрушая общественное хуторское хозяйство. Его увлекает работа, в голове рождаются всяческие проекты, но угнетает сознание обречённости: “Куда же теперь деваться? Не сносить мне головы...” “Тошнотный страх” разрушает тело, приближая болезни, заявляющие о себе то внезапным сердцебиением и головокружением, то приступами тоски и отчаяния, разъедает душу и уродует психику, подталкивая трусливого от природы Якова Лукича к преступлениям. Процесс стремительного распада личности отражён в сравнениях. В начале первой книги мы видим крепкого, здорового человека, который живёт “скучно, как выхолощенный бугай: ни тебе созидания, ни пьяной радости от него”, в начале второй он же, “по-собачьи покорный и дрожащий”, предаёт Половцеву свою мать.
Чудовищность преступления вызывает желание добраться до его истоков. В отличие от Шалого, Островнов не заглядывал в далёкое будущее, он хотел хорошо жить в настоящем, мечтал выучить сына в юнкерском училище, купить маслобойку, держать в хозяйстве работников.
Первый хозяин в Гремячем не собирался до конца дней своих оставаться хлеборобом и не связывал будущее своего сына с землёй. Будь его воля, он охотно обменял бы весь свой опыт на автомобиль. Раздумья Шалого о смысле жизни и о своём следе в ней показались бы Якову Лукичу смешными, ибо наследство он воспринимал только в плане материальном.
Хорошо знавший сельскую жизнь Пришвин отмечал, что, когда индивидуальность заостряется на достижении материального благополучия, всякий талантливый человек, живущий в деревне, превращается в кулака. Кулак, в понимании Пришвина, — это труженик и хищник одновременно.
Присутствующее в Островнове хищническое начало (не случайно Арханов сравнивает его с пригревшейся за пазухой гадюкой) совмещается с духовной инфантильностью, недоразвитостью. Беспримерный труженик проявляет полнейшую неспособность к внутренней работе. Освобождение себя от раздумий о великом и вечном обернулось нравственным бессилием, открывшим дорогу таким злодеяниям, о которых раньше ему и подумать было страшно.
Примечательно, что сына Островнова зовут так же, как Давыдова. Яков Лукич не допускает и мысли, что сын может поступить против его воли. “Куда же палец от руки? Куда я, туда и он”, — говорит он Половцеву. Семён Островнов — послушный сын и “хороший казак”. Дополнительный акцент на имени главного героя выводит на новый виток размышлений. Как же сочетаются в Давыдове умение слушать и послушание?
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
