58824 (610880), страница 5
Текст из файла (страница 5)
Такие выводы исследователей отражали доминировавшие в середине 1990-х годов в российском обществе идейные мотивы осуждения авторитарных режимов. При столкновении с реальным, а не книжным терроризмом, захлестнувшим Россию по мере разрастания чеченского конфликта, оценочные характеристики в историографии принципиально изменились.
Другой автор сборника самарский историк А.В. Сыпченко утверждал, что даже народные социалисты, традиционно определяемые в качестве принципиальных противников терроризма, относились к нему не столь уж негативно. Лидер эсеров А.В. Пешехонов не только считал террористические способы борьбы допустимыми, но и лично содействовал боевой деятельности эсеров. Подводя итог своему исследованию об отношении народных социалистов к революционному терроризму, А.В. Сыпченко писал: «Первоначально непосредственные предшественники энесов (группа публицистов-неонародников, сформировавшаяся вокруг журнала «Русское богатство») вслед за эсерами придавали террору важное значение в подъеме общественного настроения и развитии массовой борьбы. Симпатизируя террористическим средствам борьбы, они оказывали определенное содействие БО ПСР. В период первой русской революции народные социалисты сочувственно относились к террору как к допустимому средству борьбы против той правительственной системы, которою он был порожден, однако исключали его из собственного арсенала. Предпочтение мирной тактики - логическое звено их концепции. После поражения революции 1905-1907 гг., разоблачения «азефовщины» и убийства П.А. Столыпина энесы пришли к полному отрицанию террора как допустимого средства политической борьбы. В основе этой позиции лежали идеи гуманизма, нравственности и морали, ставшие важнейшими компонентами социально-политической концепции народных социалистов».
Развитие революционного терроризма в провинции реконструировал по материалам Смоленской губернии И.А. Кипров. Автор приходит к выводу, что увлечение терактами провинциальной интеллигенции было значительно выше, нежели в столичных городах. Данное положение он объясняет затянувшимся в регионах процессом дифференциации общей леворадикальной массы по партиям. Революционный терроризм в провинции был, по его оценке, лишен какой-либо партийной и политической окраски.
В другой статье, помещенной в сборнике «Индивидуальный политический террор в России. ХГХ-начало XX в.», украинскими историками А.В. Дубовиком и А. Вл. Дубовиком приводились факты анархистского терроризма в одном из главных центров анархизма Екатеринославле. По мнению авторов, многие из приписанных анархистам терактов не имели к ним отношения. Порою чалены анархо-коммунистической группы даже заступались за подвергавшихся ограблению со стороны экспроприаторов мелких ремесленников и лавочников. В одном случае дело дошло до перестрелки между анархистом и промышлявшими экспроприаторством безработными социал-демократами. Впрочем, такого рода оговорки авторов не опровергали общего вывода об анархистах как главной террористической силе в регионе.
Фактически на нулевом уровне долгое время находилась в отечественной историографии тема революционного терроризма со стороны польских национальных партий. Исследования в этом направлении велись главным образом польскими историками. Однако взгляды последних, как правило, не отличались беспристрастностью. Прослеживались явные симпатии к террористам, ведущим борьбу за национальное освобождение страны. Такого рода публикации на фоне роста движения «Солидарность» вызывали соответствующие исторические ассоциации. Царский и коммунистический режимы в обоих случаях представляли Россию.
Используя знания польского языка, Н.Д. Постников попытался в ряде своих статей восполнить соответствующий историографический пробел. В терроризме польских партий, в том числе социалистического лагеря, против русской администрации он обнаруживал не только мотивы национальной мести, но и русофобии. Н.Д. Постников продемонстрировал трансформацию в процессе террористической борьбы социалистической идеологии ППС в шовинистическую. Террористическое насилие против российской власти вызывало восторженную поддержку в польском обществе. В воодушевлении поляков терактами исследователь видит латентный комплекс страха перед государственной машиной подавления.
Как и в предшествовавшее время, выходит значительное число работ провинциальных историков, посвященных отдельным аспектам истории местных террористических групп: А.Л. Афанасьева, А.И. Еремина, М.В. Идельсон (ее работа о Летучем боевом отряде Северной области была написана еще в 1988 г., но увидела свет лишь в 1992 г., после смерти автора), Т. Камалова, И.В. Капитонова, В.И. Королева, П.З. Курусканова, СВ. Ма-карчука, И.В. Нарского, Н.И. Плотникова и др.
Наиболее важные фрагменты истории террористических организаций и биографии их лидеров были представлены в ряде учебных и справочных изданий, посвященных политическим партиям России. В отличие от публикаций такого рода в советское время, авторы акцентировали внимание не на концептуальных обобщениях, а на детальной реконструкции фактической канвы революционного терроризма.
Наконец, складывающаяся система рыночных отношений также не могла не отразиться на историческом творчестве. В условиях рынка к литературе применяют критерий не только научности, но и рентабельности. Книги же о терроризме и провокаторах вызывали неизменно большой спрос у не относящейся к когорте историков читательской аудитории. Данная тенденция может привести к упрощению оценок, отказу от теоретических обобщений, к романтизации истории.
Явлением времени стала публикация популярных книг по истории российского терроризма. Автор одной из них П.А. Кошель тематически связывает ее с рассмотрением истории наказаний в России, объединяя, таким образом, как единосущные феномены государственный террор и индивидуальный политический терроризм. Первые теракты фиксируются им еще в Древней Руси, а убийство князя Бориса и Глеба преподносится в качестве изоморфного явления с убийством П.А. Столыпина. В соответствии с духом времени любая террористическая деятельность оценивается автором как однозначное зло. Он пишет о «черной славе» революционных террористов, таких как Г.А. Гершуни. Наряду с прочими сомнительными в своей достоверности утверждениями в книге присутствует и тезис о том, что российские террористические организации целиком финансировались Японией и США.
О деятельности провокаторов в оппозиционных политических партиях появилось значительное число исследований, заставляющих пересмотреть традиционные оценки. Взаимоотношения охранки и революционных террористических организаций всегда представляли как борьбу двух крайне антагонистических сил. В силу практики индивидуального террора особый интерес для Департамента полиции представляло эсеровское движение. Отталкиваясь от материалов, опубликованных сотрудниками охранки А.И. Спиридовичем и Л.П. Меньшиковым, приобретает все большую популярность, на первый взгляд, казалось бы, парадоксальная версия, что истинным создателем ПСР являлся не кто иной, как именно Департамент полиции. С 1880-х годов в полиции сложилось убеждение, сформулированное начальником особого отдела Г.П. Судейкиным, что чем больше режим боится революционеров, тем больше будет полагаться на полицию, чей престиж и соответственно масштабы финансирования при такой ситуации возрастают. А поскольку правительство видело главную угрозу собственной безопасности в терроризме, то полиция и стремилась преувеличить его размах, тайно поддерживая некоторые террористические группы. Создание эсеровской Боевой организации позволяло охранке взять под свой контроль все прежде многочисленные, разрозненные и непредсказуемые террористические группы. Материалы дела Е.Ф. Азефа свидетельствуют, что охранка вела и собственную политическую игру. В последнее время получила распространение концепция, трактующая охранку в качестве особой структуры, стремящейся к политической власти.
Нетривиальную версию о решающей роли Департамента полиции в создании ПСР как ударной террористической силы представил А.И. Еремин. Но при этом он умалчивает о трудах израильской исследовательницы Н. Шлейфман, отстаивавшей аналогичную точку зрения.
Азефовщина предопределила формирование стереотипа о том, что провокаторством были заражены преимущественно террористические организации. Приоритет деятельности охранки усматривался в вербовке своих агентов среди социалистов-революционеров. Однако опубликованные в 1990-е годы статистические данные по внедрению агентов охранки в революционные партии позволяют поставить под сомнение тезис о провокатор-стве как исключительно «эсеровской болезни». Так, в январе 1914 г. из 42 секретных сотрудников московского охранного отделения, 20 состояло в РСДРП и только 5 в ПСР. Другое дело, что террористы, в отличие от массовиков, однозначно преступая закон, были более уязвимы в случаях доносительства.
Подъем социального статуса государственных спецслужб в общественном сознании в конце 1990 - начале 2000-х годов отразился в публикации ряда трудов и даже целых издательских серий, посвященных истории охранного ведомства в России. Деятельность же охранки включала в себя проведение контртеррористических операций.
Признанным специалистом по изучению истории деятельности Департамента полиции является З.И. Перегудова. Правда, она в своих исследованиях сосредоточивала внимание не на борьбе охранки с террористами, а на структурных принципах и нормативах осуществления политического розыска. Впрочем, ряд ее ценных замечаний позволяет более детализировано посмотреть на контртеррористические операции Департамента полиции. В частности, З.И. Перегудова обращала внимание, что на борьбе с террористическими организациями, к которым относились партии эсеров, максималистов и анархо-коммунистов, специализировался 2-й отдел Департамента, тогда как социал-демократами и оппозиционными профсоюзами занимались соответственно 3-й и 4-й отделы. В общем, напугав правительство своими терактами, эсеры приняли на себя основной удар репрессий и в некотором роде смогли отвести его от социал-демократов, представлявшихся властям менее опасными.
В контексте современной практики проверки регистрации граждан, интересен описанный З.И. Перегудовой опыт деятельности учрежденных Департаментом полиции регистрационных бюро. Им вменялось в обязанности проверка жителей в местах «высочайшего проезда», установление личностей и выявление их благонадежности. В 1907 г. ежедневно проверялось от 6 до 12 тысяч паспортов. В ходе проверок обнаруживались не только подложные паспорта, но также оружие и взрывчатые вещества. Наблюдение велось буквально везде: на вокзалах, в буфетах, парикмахерских, туалетах. Сотрудникам регистрационных бюро предписывалось обращать внимание на встречи, переодевания, смену костюмов, читаемую литературу, мозоли на руках и т.п. Профессионализм работы регистрационных бюро был значительно выше, чем у аналогичных структур МВД Российской Федерации.
О необходимости изучения опыта борьбы с терроризмом в Российской Империи стали говорить и сотрудники российских правоохранительных служб. Такой призыв звучал, в частности, в выступлениях на совместном российско-американском семинаре, организованном РАН в сотрудничестве с Национальными академиями США, «Высокотехнологический терроризм». «В Содружестве Независимых Государств правоохранительные органы почти не используют опыт спецслужб Российской империи, который был наработан ими в борьбе с терроризмом до 1917 года», - констатировал в своем выступлении старший инспектор Антитеррористического центра СНГ Д.М. Алексеенко. Этот позитивный опыт антитеррористической деятельности докладчик аккумулировал в виде трех составляющих: 1) внедрение агентуры в революционные организации и вербовка в них провокаторов; 2) контроль основных информационных потоков посредством отлаженного механизма перлюстрации; 3) военно-полевые суды для гражданских лиц. Однако, не являясь, как правило, профессиональными историками, сотрудники правоохранительных ведомств, оперируя историческим материалом, зачастую допускают некоторые неточности или некорректные суждения. «Терроризм для многих казался простым и понятным, наиболее рациональным и даже гуманным средством, а террористическая революция - более демократичной и даже гуманной. В самом деле - или тысячи жертв массовой революции, или точно нанесенный удар по конкретным виновникам народным страданий». В действительности ни одна из политических партий не использовала террористическую тактику по гуманным соображениям. Теракты рассматривались не как антитеза, а как составной компонент «массовой революции». Весьма упрощенной представляется и следующая трактовка: «Применение взрывных устройств объективно приводило к гибли не только «приговоренных к смерти» революционерами, но и охранников, адъютантов, кучеров и случайных прохожих, что считалось тяжким грехом даже среди революционеров, веровавших в Бога. Это давало полиции как моральную, так и религиозную основу для вербовки и перевербовки богобоязненных революционеров». Но ни одного факта вербовки провокаторов на основании религиозной мотивации исторической науке не известно. Впрочем, такого рода погрешности лишь свидетельствуют о необходимости привлечения к теоретической разработке в правоохранительных ведомствах профессиональных историков.
Призыв преодолеть обезличенное восприятие истории привел к появлению работ, написанных в жанре исторического портрета по биографиям видных представителей террористического движения: М.А. Спиридоновой, Е.Ф. Азефа, Б.В. Савинкова, Г.А. Гершуни и др. По поводу оценок личностей руководителей БО происходила непрекращающаяся дискуссия. Правда, популярная среди западных историков методика психоанализа так и не получила распространения в России. Исключение составляет статья О.В. Будницкого, в которой автор поставил вопрос о наличии психопатологических мотивов деятельности эсеров-террористов.
Следует отметить тенденцию превращения биографических исследований в панегирики, едва ли не в апологетику террористической деятельности. Авторы, получая заказ от издательских компаний, стремились доказать значимость исследуемых фигур. Поэтому критика если и присутствует, то весьма умеренного характера, изучаемые политические деятели изображены как незаурядные во всех отношениях люди. И.Д. Кипров придавал черты мифологической героизации ряду эсеровских террористов второго звена: СВ. Балмашеву, М.И. Швейцеру, ГА. Ривкину. К.В. Гусев писал о МА. Спиридоновой как об «эсеровской богородице». Конечно, он оговаривался, что богородицей она была для социалистов-революционеров, но представленный им идеализированный образ только аргументировал оценку эсеров. Само по себе определение террористки-убийцы, женщины, не ставшей матерью, в качестве богородицы является подменой не только исторического, но и морально-нравственного свойства.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
