58824 (610880), страница 2

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

Несмотря на попытку М.И. Леонова посмотреть на историю ПСР через призму цивилизационного подхода, по-прежнему в отечественной историографии революционного терроризма преобладает принцип «объяснения», а не «понимания» материала. Герменевтический анализ, дешифровка текстов с учетом ментального контекста, распространенные в западной историографии, в отечественной науке пока не получили широкого распространения. Одно из редких исключений представляет исследование семи-осферы революционного подполья М. Могильнера.

С нашей точки зрения, атеистическое мировоззрение и западническое воспитание большинства лидеров эсеровского движения не позволяет судить о ПСР как о партии восточно-христианских традиционалистов. Возможно, эсеры и играли такую роль, но не осознавали собственного предназначения.

Таким образом, М.И. Леонов окончательно отказался от советского стереотипа противопоставления тактики терроризма и вооруженного восстания. Теракты начала XX в. осуществлялись в фарватере курса на всеобщее восстание. «Подтвердив устоявшееся представление о грядущей революции, как "демократической и в известной степени политической", писал М.И. Леонов о социалистах-революционерах, - они выдвинули лозунг пропаганды всей программы целиком, "расширения не только политического, но и социального содержания надвигающейся революции", призвали к вооружению всех членов партии и народа, слиянию борьбы в городе и деревне, индивидуального террора и массовых выступлений, к "прямому захвату земли по предварительному сговору", к привлечению армии на сторону революции, к согласованию усилий всех сил освободительного движения и прекращению "братоубийственной войны" между социалистами. Лозунг "Вооруженное восстание" заполонял в те дни страницы партийных изданий, им заканчивались прокламации ЦК, местных организаций, "братств". При этом, подобно большевикам, лидеры эсеров бичевали меньшевистскую "Искру", поскольку та игнорировала пропаганду технической подготовки восстания. Так же, как большевики, они старательно внедряли мысль о взаимообусловленности политической и технической подготовки восстания». Действительно, эсеры не только говорили, но и создавали боевые дружины, участвовавшие затем в вооруженных столкновениях, закупали оружие за границей, затратив на его приобретение за 1904-1905 гг. от 400 до 500 тыс. рублей только из кассы Центрального комитета.

Необходимо отметить, что все доводы за и против наличия у эсеров тактической установки на вооруженное восстание исходят из рассмотрения ПСР как некой законсервированной во времени организации, при этом игнорируется историческая динамика ее развития. Партия эсеров периодически выдвигала лозунг восстания и вновь снимала его, что зависело от сопутствующих обстоятельств. После 9 января враждебность режима народам России предстала столь очевидным фактом, что лозунг восстания был немедленно поднят на щит. После 17 октября, когда возникла перспектива создания конституционного государства, призыв к восстанию был снят. Кроме того, внутри партии не существовало единства мнений. Петербургский комитет после издания Манифеста 17 октября был против восстания, а Московский - отстаивал необходимость его проведения. Таким образом, следует признать, что лозунг восстания, конечно, существовал в эсеровской среде, но не всегда и не при любых условиях считался актуальным.

В советской историографии зигзаги эсеровских политических установок объяснялись мелкобуржуазной природой эсеров, для которой свойственны колебания в сторону как буржуазии, так и пролетариата. В постсоветские годы принципиально иных попыток объяснения тактической неустойчивости ПСР не предпринималось. М.И Леонов представил палитру идейно теоретических расхождений внутри эсеровского движения, свидетельствующую о том, что к террористической тактике апеллировала лишь часть социалистов-революционеров. Отношение к терроризму со стороны эсеров не было константным, корректируясь в зависимости от преобладания в партии той или иной группы. «В процессе самоопределения, - писал исследователь, - возникло три разветвления. За ними закрепились названия «северных эсеров» (Союз социалистов-революционеров, наиболее видными деятелями которого были А.А. Аргунов, СИ. Барыков, В.Н. Переверзев, М.Ф. Селюк), «южных эсеров» (Партия социалистов-революционеров во главе с В.А. Вознесенским, И.А. Дьяковым, М.М. Мельниковым, А.О. Сы-цянко), а также Рабочей партии политического освобождения России (РППОР) во главе с Л.М. Клячко, А.О. Бонч-Осмоловским, А.П. Кудрявцевым. Именно «Союз», который настойчиво подчеркивал идейное родство с «Народной волей», выступал с пропагандой террора, «приближался скорее к организациям старого конспиративного образца». «Партия» эсеров, несмотря на то, что ее составляли довольно разноликие элементы, более всего отошла от идей традиционного народничества, удалив из своего программного заявления упоминание об идейной связи с ним и о терроре, чем вызвала недовольство остальных эсеров, как в России, так и в эмиграции.

Идеологи РППОР в своей программной брошюре «Свобода» уклонились от изложения социальной концепции, анализа социально-экономического положения России, разорвали связь между борьбой за политическую свободу, на первоочередной необходимости которой они настаивали, и борьбой за экономические преобразования и за социализм. Среди средств достижения политической свободы они на первое место ставили террор. Эмигрантские народнические организации (Аграрно-социалистическая лига, Союз русских социалистов-революционеров) и теоретики, группирующиеся вокруг журнала «Русское богатство», искали выход на путях модернизации концепции таких авторитетных народников-экономистов, как В.П. Воронцов, Н.Ф. Даниельсон, посредством оплодотворения ее неомарксистскими трактовками «ревизионистов», «оппортунистов», теоретиков и практиков «новой волны», в том числе Ф. Герца, Э. Давида, Э. Вандервельда».

Возможно, более оправданом было бы деление не на четыре, а на два направления. Рабочая партия политического освобождения России имела общность позиций с Северным союзом социалистов-революционеров, Южная партия социалистов-революционеров - с эмигрантскими группировками. Поэтому Н. Ерофеев и Г. Аноприева писали о существовании двух течений в эсеровском движении. «Представителей левого крыла характеризовала преданность народовольческой традиции. Они акцентировали внимание на революционной работе среди интеллигенции и городских рабочих, скептически смотрели на работу в крестьянстве, большое значение придавали террору, являлись сторонниками принципа централизма в организации партии, первостепенную роль в деле создания партии отводили печатному органу. Представители правого крыла проявляли большую тягу к марксизму и социал-демократии, однако, в отличие от последних, признавали вполне возможной революционную работу в деревне, считали, что сохранившаяся земская община облегчит усвоение крестьянами социалистической идеи, занимали осторожную позицию в отношении к террору, в организационном же вопросе отдавали предпочтение федеративному принципу. Из-за имевшихся разногласий, слабых связей друг с другом, переговоры об объединении между южными эсерами и северными (Союзом социалистов-революционеров) велись, но они протекали очень вяло, и положительный их итог был проблематичен». Таким образом, вопрос о террористической тактике был краеугольным камнем в российском партстроительстве.

Исследователи, акцентирующие внимание на терроризме и деятельности БО, отводили ведущую роль в образовании ПСР Российской политической партии освобождения России. М.И. Леонов одним из первых попытался применить к изучению революционного терроризма статистические методы. Посредством их привлечения пересматривается тезис об эсеровской БО как руководящей силе всего террористического движения в России. По рассчетам М.И. Леонова, в террористической деятельности было задействовано лишь 1,5-2% социалистов-революционеров. Террористические настроения, полагал М.И. Леонов, преобладали в верхах партии вплоть до 1907 г., после чего большинство в партии социалистовреволюционеров дистанцировалось от прежней тактической линии. Таким образом, упадок терроризма, согласно М.И. Леонову, не являлся прямым последствием разоблачения Е.Ф. Азефа, будучи состоявшимся фактом еще до азефовского скандала. В целом же эсеровский терроризм преподносился им как нечто инородное по отношению к крестьянской природе Партии социалистов-революционеров.

В постсоветское время М.И. Леонов отказался от прежнего отождествления аграрных террористов с анархистами. Вместе с тем общий характер выводов остался прежним. Автор подчеркивал тенденцию трансформации аграрного террора в практику экспроприации, ничем не отличающуюся от уголовного грабежа. Данная оценка в целом стала доминирующей в постсоветской литературе, освещавшей проблему аграрного террора.

Действительно, такой взгляд имеет под собой серьезные фактические основания. Не случайно одним из противников экономического террора являлся ГА. Гершуни, которого отнюдь не заботила так называемая буржуазная мораль. С его точки зрения, партия должна была бороться с «эксами» не потому, что признавала неприкосновенность частной собственности, а потому, что эти акты "разрушают и развращают наши организации, унижают революцию и ослабляют ее силы". Эсеры не гнушались и вымогательством. Любой гражданин, причисляемый к классу эксплуататоров, мог получить записку от местного комитета ПСР, к примеру, такого содержания: «Рабочая организация партии социалистов-революционеров в Белостоке требует от Вас немедленно пожертвовать... семьдесят пять рублей... Организация предупреждает, что в случае, если Вы не передадите эту сумму, она примет суровые меры против Вас и Ваше дело будет передано в Боевой отряд».

Переосмыслению прежних выводов способствовало также издание в отечественной печати трудов лидеров террористического движения, зарубежных историков, представителей русского зарубежья. Складывание многопартийной системы в России в 1990-е годы послужило импульсом к изучению партийности начала XX века. Партии террористического направления стали рассматриваться не автономно и не в рамках истории РСДРП(б), а в контексте партийно-политической системы России. Согласно преобладающей в исследованиях последних лет трехчленной классификации (консервативные, либеральные и социалистические партии) эсеры, максималисты и анархисты оказались в одном лагере с большевиками. В некоторых работах, как, например, в кандидатской диссертации О.А. Че-ремных «Революционно-демократический фронт в годы первой российской революции 1905-1907 гг.», акцент был сделан на совместной, в том числе боевой деятельности российских организаций левого толка. В рецензии на изданную под редакцией А.И. Зевелева книгу «История политических партий России» А.И. Уткин отмечал, что при параллельном рассмотрении истории эсеров, анархистов и большевиков обнаруживается немало общего в тактике партий.

В постсоветский период получила развитие тема «изнанки революции». Оборотной стороной индивидуального террора определялась люмпенизация революционного подполья. Участие в нем уголовников, психически неуравновешенных личностей, несовершеннолетних дискредитировало саму революцию. «Изнанка» террора преподносилась в качестве его имманентного содержания. Утверждалась изоморфность политического терроризма с тривиальной уголовщиной. Так, А. Гейфман ссылалась на характерный для начала XX века анекдот:

• Когда убийца становится революционером?

• Когда с браунингом в руке он грабит банк.

• А когда революционер становится убийцей?

• В том же случае.

Применение в отечественной историографии революционного терроризма в России подходов, апробированных прежде в западной исторической литературе, связано с именем О.В. Будницкого. Он, по существу, первым среди российских историков приступил к разработке этой темы в качестве самостоятельного, а не опосредованного в связи с изучением той или иной партии сюжета. Его внимание привлекли, главным образом, не столько описательная канва терактов, сколько идеологические, психологические и этические стороны террористической борьбы. С одной стороны,

О.В. Будницкий солидаризировался с мнением А. Гейфман о том, что ни одна из российских оппозиционных партий не выступила на деле против терроризма, а с другой в отличие от американской исследовательницы, он не склонен усматривать ханжеское противоречие между теорией и практикой революционеров. О.В. Будницкий убедительно доказывает, что на уровне идеологии ни одна из революционных партий вовсе не отвергала террористической тактики в принципе. «Проблема политического убийства, - писал он в главе, посвященной отношению к терроризму российской социал-демократии, - была для Ленина лишь вопросом целесообразности. В этом отношении он был законным наследником революционной традиции, достойный вклад в которую внесли и полуобразованный фанатик Нечаев, и рафинированный "европеец" Плеханов».

Характеристики

Список файлов курсовой работы