Образы женщин северного Кавказа в русской поэзии 1820-1830-х годов (1101174), страница 3
Текст из файла (страница 3)
Во-вторых, понятен нам и ее общекультурный уровень,весьма скромный на фоне высокообразованной Медоры (по-видимому, и Леилы). Героини Байрона знают поэзию Возрождения. «…Песни гор, / И песни Грузии счастливой» напевает Пленнику в часы их тайных свиданий и героиня «Кавказского пленника», но словаих явно из местного фольклора, а не из произведений европейских мастеров слова. В целом культурная составляющая героини «Кавказского пленника», скорее всего, питалась неплодами школьного учения (Как сообщал журнал «Вестник Европы» за 1804 год, «редконайдешь черкешенку, которая умела бы читать и писать»1), а такими родовыми достоинствами быта и нравов горянок, как зафиксированные большинством европейских путешественников по Кавказу гостеприимство, искусство вышивки, умелое ведение домашнегохозяйства, а также строгое целомудрие.К общеэтническим культурным свойствам своей героини Пушкин, впрочем, прибавляет и ряд вполне индивидуальных.
Таковы органичные для ее «девственной души» и«любви младенческой, открытой» жалость и нежность к страдающему человеку, акцентированные уже в ее процитированном портрете, а также выказанные ею впоследствии незаурядная смелость, верность возникшему сердечному чувству и его необычайная сила(страстность).Что же побудило пушкинскую Черкешенку вопреки, казалось бы, естественной длянее ненависти или безразличию отнестись к чуждому ей страдальцу с участием? Большетого – пойти, в сущности, на смертельный для себя риск? Как и чем мотивировал Пушкинсовершенно недопустимые в глазах ее соплеменников поступки? Свойственными молодому сердцу нежностью и сострадательностью? Да, героиня поэмы дарила Пленнику и«нежный привет», и «умильный взор».
Но хватило бы этих чувств, чтобы фактически пойти против веками выработанного в среде этого относительно малочисленного народа жесткого отношения к своим противникам? Ведь в этом случае названные чувства должныбыли бы стать воистину безмерными, преображающими своего носителя в добровольнуюи сознательную жертву. Но пушкинская Черкешенка – натура не жертвенная; такова, скорее, байроновская Гульнар («Корсар»), задумавшая освободить из плена ее возлюбленного Конрада ценою смерти не только паши Сеида, но и собственной.Героиня «Кавказского пленника», напротив, «знала счастье» любви и до самого концавторой части поэмы, где она разбила оковы русского, надеялась на его продолжение: «”Тыволен, – дева говорит, – / Беги!” Но взгляд ее безумный / Любви порыв изобразил».
Нежертвенностью мотивирована ее любовь к иноземцу. Главное здесь – родство их положения среди окружающих людей. Если русский – невольник среди черкесов, то Черкешенка– невольница в своей женской судьбе. «Я знаю, – объясняет она герою поэмы, – жребий1Цит. по: Сукунов Х.Х., Сукунова И.Х. Черкешенка. Майкоп, 1992. С.150.6мне готовый: / Меня отец и брат суровый / Немилому продать хотят / В чужой аул ценоюзлата…».И русский, и Черкешенка равно свободолюбивы, а в своем неприятии несвободы (унего – положения; у нее – любви) одинаково смелы: он покидает ради «гордого идола»свободы и одушевленных ею песен нравственно условный мир европейской цивилизации; она, готовая скрываться от семейного рабства «в пустыне», бросает вызов традиционной покорности восточной женщины.
Оба испытали «муки сердца», не узнав «любвивзаимной»; оба же в конечном счете оказались «гонимы судьбою». Таким образом, несмотря на различие культур, воспитания, обычаев и привычных для каждого нравов, геройи героиня «Кавказского пленника» стали душевно близки.Однако Черкешенка превосходит Пленника силой своей любви. Пленник же испытывает к Черкешенке лишь благодарность за спасение. Но согласиться на подмену ответногосердечного чувства каким-то иным Черкешенка не способна. На предложение Пленника«Беги со мной…» она отвечает:«Нет, русский, нет! <…>Возможно ль? Ты любил другую!..Найди ее, люби ее…»Это слова, рожденные великодушием ее сердца.
В этом эмоциональном качестве онасродни таким героиням Байрона, как Медора и юная Зулейка.Лишь в аспекте двух видов романтической любви, ее понимания Пушкиным в диссертации рассмотрены женские образы поэмы «Бахчисарайский фонтан». Это любовь сугубо чувственная, жаждущая обладать любимым человеком и лишь духовная, зиждущаяся на обожании-обожении возлюбленного. Первая представлена образом Заремы,христианки по рождению, но забывшей для «Алкорана» «веру прежних дней», вторая –юной польской княжны Марии.Своим одухотворенно-«неземным» существом Мария пробудила в душе дотоле«мрачного, кровожадного» хана такое же чувство к себе, чем вызвала смертельно опаснуюдля нее ревность Заремы, ранее первой красавицы гарема и фаворитки его хозяина. Однажды ночью пробравшись в отдельную комнатку Марии, она, со словами «…ты любить,как я, не можешь; / Зачем же хладной красотой / Ты сердце слабое тревожишь?», требуетоставить ей хана Гирея, в противном случае угрожая своей невольной сопернице смертью(«Но слушай: если я должна / Тебе… кинжалом я владею, / Я близ Кавказа рождена»).Имевшая у российских читателей огромный успех («Плетнев пишет мне, что “Бахчисарайский фонтан” у всех в руках», – сообщал в 1824 году Пушкин брату Льву Сергеевичу1) поэма заканчивалась гибелью как Марии («Мгновенно сирота почила»), вероятнеевсего зарезанной Заремой, так и ее убийцы («Давно грузинки нет; Она / Гарема стражаминемыми / В пучину вод опущена.
/ В ту ночь, как умерла княжна…»).С равным мастерством изобразив во второй из своих «южных» поэм два контрастныхтипа любви, Пушкин, по существу, не отдал предпочтения ни одному. Это и понятно: какверно отметил А.Л. Слонимский, пафос “Бахчисарайского фонтана” не в абсолютизациитого или иного из них, а в синтезе «двух типов любви», говоря иначе, в устранении «противоречия между идеалом Мадонны, которая “выше мира и страстей”, и вакхическимидеалом чисто “земной”, не знающей компромиссов языческой страсти»2.Не тот или иной из этих идеалов, а их органичное объединение мы находим и влюбви героини «Кавказского пленника». Порукой нам в этом сам Пушкин, сказавший вписьме Н.И.
Гнедичу от 29 апреля 1822 года (черновой вариант) о ней так: «Черкешенкамоя мне мила, любовь ее трогает душу»3 (курсив наш. – Э.М.), а для пояснения меры этой1Пушкин А.С. Полн. собр. соч. Т. X. С. 80.Слонимский А.Л. Мастерство Пушкина. М., 1963. С. 234.3Пушкин А.С. Полн. собр. соч. Т. X.
С. 650.27симпатии напомнивший древнегреческий миф о знаменитом ваятеле Пигмалионе, сотворившем своей фантазией, как и сам русский поэт в «Кавказском пленнике», настолько совершенную скульптурную фигуру девушки (Галатеи), что влюбился в нее, а когда Афродита по его просьбе ее оживила, он женился на ней.Целостность и духовно-нравственная цельность Черкешенки, еще яснее ощущаемая нафоне двоякой фигуры Пленника, – вот главный залог огромной человеческой привлекательности этой героини.Не стал автор «Кавказского пленника» и сюжетно усложнять свою поэму; в итоге внравственном облике Пленника появилась такая невыгодная для него черта, как бездействие, резко контрастирующее с активностью Черкешенки, романтической героини, котораясвоей естественностью, цельностью и одухотворенной красотой предвосхищала пушкинский «Татьяны милый идеал».В третьей главе «Образы кавказских горянок в поэзии М.Ю.
Лермонтова»рассматриваются поэмы «Кавказский пленник», «Каллы», «Аул Бастунджи», «Измаил-Бей»,«Хаджи Абрек», «Беглец».Первый раздел главы посвящен поэме «Кавказский пленник», явившейся, по нашему убеждению, не подражанием одноименной пушкинской поэме, а творческим спором сней. Героиня Лермонтова в своей страсти к Русскому рассчитывать на его ответное чувство с начала и до конца их встреч не могла. Потрясенная неожиданной гибелью любимогоот руки ее отца и, по-видимому, сознанием своей невольной вины в случившемся, она решает броситься в Терек и в сцене мотивированного этой гибелью самоубийства обретаеткак подлинную художественную убедительность, так и то величие своего образа, в котором юный Лермонтов, состязающийся со своим учителем Пушкиным, думается, творчески равняется с ним.
В разделе рассматривается принципиально важный в лермонтовскойпоэме акцент на трагичности героев, существенно изменившей в сравнении с пушкинским произведением и предельно обострившей коллизию «Кавказского пленника». Ибо вэтом аспекте все они – и погибшие Пленник и Черкешенка, и даже ее жестокий отец, что«с улыбкой злобной» и «волку хищному подобный» «ногою гордой попирает убитого» имРусского, – в понимании и изображении Лермонтова в конечном счете равно трагичны.Ведь и ему, фактическому палачу своей дочери, не избежать страшного отчета перед своей семьей, соплеменниками и главное – собственной совестью. В концовке поэмы Лермонтов объективно и субъективно сближается не с Пушкиным, уже в своих «южных» поэмах ведущим полемику с «восточными» повестями Байрона, а именно с творцом «Абидосской невесты» и «Паризины», финальные сцены которых могли подсказать ему концовку его «Кавказского пленника».На поэтику и проблематику «восточных» повестей Байрона Лермонтов будет во многом ориентироваться и в таких самобытных поэмах 1830 – 1834-х годов, как «Каллы»,«Аул Бастунджи», «Измаил-Бей», «Хаджи Абрек».Во втором разделе рассматривается поэма «Каллы», имеющая подзаголовок «Черкесская повесть» и эпиграф из «Абидосской невесты» Байрона.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
