Образы женщин северного Кавказа в русской поэзии 1820-1830-х годов (1101174), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Множеству образованных русских людей пушкинско-лермонтовской эпохи, ознаменованной и победой родной страны в Отечественнойвойне с Наполеоном, и декабристским движением против самовластья и крепостного права, и тяжкой участью самих декабристов, оказались глубоко близкими как байроновскаяидея непримиримой, хотя и трагической, борьбы человека против антигуманной и враждебной ему действительности, так и созданный поэтом образ такого борца, весьма точноназванный Пушкиным лицом одновременно «мрачным, могущественным» и «таинственнопленительным»1. Однако изображение женщины-мусульманки, ее целостный физическийи нравственный облик в своем обаятельном воздействии на читателей в конечном счетепересиливает «пленительность» и самого «таинственного» из мужских героев произведений Байрона и русских романтиков.Такова красавица Гюльнар, героиня байроновского «Корсара».
Байрон подчеркиваетне только неженскую смелость этой героини-мусульманки, «дающую ей право стать вбою рядом с мужчиной»2, но и ее редкую и среди сильных мужчин способность жертвовать собой для любимого. Не такова ли и пушкинская Черкешенка из «Кавказского пленника»? Или юная лезгинка Зара, что «под видом девы гор», как «создание земли и рая»,однажды предстала перед заглавным героем лермонтовской «восточной» повести «Измаил-Бей» (1832) и, полюбив Измаила, тайно следует за ним, чтобы в скрывающей ееодежде молодого джигита быть с ним «в битве» и «в изгнанье»?12Пушкин А.С. Полн.
собр. соч.: В 10 т. Т. VII. Изд. 3-е. М., 1966. С. 70.Энциклопедия литературных героев. М., 1997. С. 114.3Как правило, все романтические героини Байрона и его русских последователей –красавицы. Женская красота в творчестве романтиков – категория самоценная и абсолютная, хотя предстает по-разному: то в виде одухотворенной и возвышенной, но одновременно и до болезненности слабой (как привлекательность «девы юной во мгле» или даже«чахоточной девы» из стихотворений Пушкина «Редеет облаков летучая гряда…» и«Осень»), то, напротив, чувственной, но безудержно, даже мистически страстной.В «восточных» повестях Байрона и в «кавказских» произведениях русских романтиков приоритет отдается красавице не европейского, а азиатского рода, обаяние которойпризнается более естественным женской природе и нестесненным пагубными следствиями западной цивилизации и ханжескими условностями ее общественной морали.
В целомобразы северокавказских героинь русских авторов 1820 – 1830-х годов в той же мере, чтои восточные женщины Байрона, – плод не письма «с натуры» и не типизации, а сознательной художественной идеализации.Что касается поэм Т. Мура, то их воздействие испытал не независимый от него в своем романтизме автор «Кавказского пленника» и «Бахчисарайского фонтана», а Лермонтов, читавший эти поэмы Мура в оригинале еще в пору своего пребывания в Московскомуниверситетском пансионе (1828–1829).Уясняя в данной главе нашей работы зарубежные литературные источники образов северокавказской женщины, созданных русскими писателями 1820 – 1830-х годов, мы нашлинаибольшую генетическую связь их с героинями «восточных» поэм Байрона.
Эта связь (порой и известная зависимость – как между Гюльнар из «Корсара», жертвующей собой радисчастья любимого, и пушкинской Черкешенкой, не вынесшей вечной разлуки с любимым)выявляется главным образом на уровне типологических черт, определенных представлениями и идеалами романтизма не столько в его национальном своеобразии, сколько в егообщей для литератур Европы направленческой основе. В границах нашей темы – это теидеалы страстной (в значении и необыкновенно сильной, и такой же пламенной) любви, естественной женственности, женской верности своему чувству, наконец, не односторонней,только духовной или всего лишь физической, а равно поражающей душу и плоть мужчиныцелостной и яркой красоты.
Той, которая в глазах европейских романтиков, поэтов и читателей, олицетворялась женщинами не цивилизованной, но погрязшей в условностях и лицемерии Европы, а, как они полагали, сохранившей близость к природе простодушнойАзии.По обыкновению прямо указывавшие на типологическую связь своих «кавказских»поэм и повестей с «восточными повестями» Байрона отдельными строками или цитатамиэпиграфами из этих произведений английского поэта Пушкин, Лермонтов, Полежаев вместе с тем большей частью не только самобытны в своих поэтических средствах, выразительных и изобразительных, но нередко и превосходят Байрона.
Доказывается это сопоставлением образа пушкинской Заремы («Бахчисарайский фонтан») с образом байроновской Леилы («Гяур»). Это сравнение проводил еще В.М. Жирмунский. И английский, ирусский поэты, как говорит ученый, одинаково эмоционально относятся к предмету своего изображения, в равной мере прибегая к вопросам-восклицаниям, обильным оценочным эпитетам, лирическим гиперболам, выражающим «их участие и восхищение красотойгероини.
Но в противоположность скупому и строгому живописанию Пушкина, сосредоточенному на конкретных мотивах поэтического образа, Байрон нагромождает идеализирующие сравнения, заимствованные из условного мира поэтической экзотики»1.Свое творческое кредо семнадцатилетний Лермонтов формулирует так: «Нет, я неБайрон, я другой, / Еще неведомый избранник, / Как он, гонимый миром странник, / Нотолько с русскою душой». Творческую самобытность поэта зримо обнаруживают дажелиро-эпические поэмы байронической традиции. Но о них, как и о более ранних пушкинских произведениях, точнее – об их героинях, речь идет в третьей главе работы.1Жирмунский В.М. Байрон и Пушкин. Л., 1978. С.
196.4Во второй главе «Черкешенка или Пленник? «Кавказский пленник» А.С. Пушкина» анализируется своеобразие поэмы Пушкина «Кавказский пленник» в аспекте заявленной темы. Это произведение – первая русская романтическая поэма, главной героинейкоторой стала северокавказская женщина-мусульманка. Номинация героини по национальности (Черкешенка), а не по имени, обусловлена, по-видимому, тем, что автор мыслил свою героиню носительницей не только кавказской, но вообще восточной женскойкрасоты (черкесы, кроме Кавказа, жили и в Турции, и в других странах Передней Азии).В поэме «Эрпели» (1830) А.И. Полежаев фиксирует примечательный момент: молодые русские офицеры, подчас выпускники университета, восхищенные «одним названием“Кавказ”», отправлялись туда «черкешенок смотреть». «Вообще черкесы, – пишет в 1837году из Пятигорска В.Г.
Белинский, – довольно благообразны, но главное их достоинство– стройность. Ох, черкешенки!...»1. Выбором в качестве героини произведения черкешенки, вызывающей у его русских современников чаще всего высокие, идеальные эмоции,автор к тому же сразу предопределил центральное положение в поэме не мужского, аженского персонажа. «Конечно, поэму приличнее было бы назвать “Черкешенкой”…», –говорит Пушкин в письме 1822 года к В.П. Горчакову2.Пушкин считал характер Пленника «неудачным», хотя и причина, и сущность «неудачности» главного героя «Кавказского пленника» заключались лишь в разрушении егоромантического единства (пусть и с некоторой примесью «байронической» противоречивости), совместившегося в нем с началом совсем иного характера.
В перспективе творческого развития Пушкина этот факт был не недостатком, а приобретением: ведь присутствие в образе Пленника контура будущего Онегина ускорило самобытное движение русского поэта к «поэзии действительности» (И. Киреевский, В. Белинский), «поэзии истины»(А. Дельвиг) или, по собственному определению Пушкина, «поэзии жизни», т.е. к реализму.А также и к роману «Евгений Онегин» как «энциклопедии русской жизни» (В. Белинский) иодновременно первой в русской литературе литературно-художественной «книге бытия»3.Начатый всего через два года после написания «Кавказского пленника», он, в оценке самогоПушкина, стал не только его «лучшим произведением», но и «ничего <…> общего»4 неимеющим с произведениями Байрона, т.е. совершенно в отношении к ним самобытным.В то же время на фоне маловыразительного мужского героя поэмы еще сильнееоказывалось обаяние женского – прекрасной Черкешенки.Вот первое ее появление в произведении:Очнулся русский.
Перед ним,С приветом нежным и немым,Стоит черкешенка младая. <…>Луною чуть озарена,С улыбкой жалости отраднойКолени преклонив, онаК его устам кумыс прохладныйПодносит тихою рукой.Но он забыл сосуд целебный;Он ловит жадною душойПриятной речи звук волшебныйИ взоры девы молодой.Он чуждых слов не понимает;Но взор умильный, жар ланит,1Белинский В.Г. Полн.
собр. соч.: В 13 т. М., 1953-1959. Т. XI. С. 138.Пушкин А.С. Полн. собр. соч. Т. V. С. 49.3Недзвецкий В.А. Русский социально-универсальный роман ХIХ века. М., 1997. С. 20.4Пушкин А.С. Полн. собр. соч. Т. X. С. 81, 131.25Но голос нежный говорит:Живи! И пленник оживает…(Курсив наш. – Э.М.).В отличие от характеристики Пленника («Людей и свет изведал он…» и т.д.), далекого от «могущественности» и «таинственной пленительности» байроновских Гяура, Конрада, Лары, Селима, хотя в своей необычности и ориентированного на них, нарисованныйздесь общий облик Черкешенки при всей его романтичности (в частности, озаренностьЛуною) лишь частично напоминает женских героинь из «восточных» повестей английского поэта: Леилу, Медору и Гульнар, любовницу Лары (она под именем Каледа скрывается в одежде его пажа), Зулейку.В сравнении с перечисленными, как правило, намеренно загадочными женщинамипушкинская Черкешенка – лицо намного более конкретное.Во-первых, национальность полюбившей Пленника кавказской горянки совпадает сее персональной номинацией.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
