79463 (763604), страница 9
Текст из файла (страница 9)
Почему не образовалось связи между комиссаром и бойцами?
Потому, что в доме 6/1 люди чувствовали себя сильными, уверенными. Это был сплоченный волей коллектив, они открыто выражали свои мысли, "стукачей" среди них не было, перед смертью они могли позволить себе быть людьми. Бойцам очень не нравилось наступательная и бесполезная "пропаганда" Крымова, и защитники обращались к комиссару с "его" вопросами: "что если при коммунизме все начнут получать по потребности - сопьются все?". "А вот насчет колхозов, товарищ комиссар? Как бы их ликвидировать после войны". Взбешенный комиссар еще раз напомнил, что он пришел сюда преодолевать партизанщину. На это Греков заметил: "Преодолевайте. А кто будет немцев преодолевать?". Во власти Крымова было убрать Грекова с поста, это придавало ему уверенности и силы, "он знал, что справится с Грековым". Но ему хотелось, чтобы управдом "согнулся", признал за ним право казнить и миловать, поэтому он пытается вызвать непокоренного командира на откровенный разговор: "Чего вы хотите?". Греков посмотрел на него и весело сказал: "Свободы хочу, за нее и воюю".
Маленький отряд красноармейцев многие дни сдерживает атаки мощной махины гитлеровцев, они все достойны высших наград, но Крымов подозревает, что Греков стрелял в него. Философия Грекова о необходимости свободы человека от государства кажется комиссару вредительской. В управдоме Крымов чувствует не только личного врага, а врага общества, которое создает он комиссар. Крымов пишет донос на героя.
Почему же у читателя нет антипатии к Крымову?
Комиссар не чувствует удовлетворенности от своей деятельности, он постоянно раздумывает, отчего это происходит? Он столько сил сложил в строительство государства, которым почему-то недовольны честные люди. Крымов понимает, что что-то он в жизни делает не то.
Когда Крымов понял свои ошибки - комиссара?
Все сомнения его разрешаются после ареста. Крымов начинает судить себя, вспоминая тех, кого отправил на расстрел и в штрафные батальоны только за какие-то фразы. Крымов стремительно перерождался: "С живого тела революции сдирались кожа, в нее хотело рядиться новое время, а кровавое живое мясо, внутренности пролетарской революции шли на свалку, новое время не нуждалось в них. Нужна была шкура революции... Но был другой мозг, другие легкие, печень, глаза...
Великий Сталин! Раб времени и обстоятельств... А те, кто не кланялся перед новым временем, шли на свалку... Теперь он знает, раскалывали человека". Крымова поглотила машина, которую он сам запускал и раскручивал. Но потрясает не то, что "коммуниста, избитого на допросе коммунистом", обрекают "терять себя", словно это не он "встречал своего друга Георгия Димитрова..., нес гроб Клары Цеткин", а то, что ненавидя особиста, "в человеке, топтавшем его, Крымов узнавал не чужака, а себя же... Это чувство близости поистине было ужасно". Примерно такое он готовил Грекову, если бы понадобилось, он, не колеблясь, расстрелял бы собственноручно.
Осмысливая свою жизнь и путь, пройденный страной, он возвращается к дому 6/1 и не видит в Грекове врага - его мучают угрызения совести за тот донос.
Собственное несчастье помогает ему понять общенародную драму: "Да, вообще-то на социализм не очень похоже все это. Для чего моей партии нужно меня уничтожить? Ведь революцию мы совершали - не Маленков, не Жданов. Все мы были беспощадны к врагам революции. Почему же революция беспощадна к нам? А может быть, потому и беспощадна... ".
Чем Крымов дорог Гроссману?
Взвесив свой путь, осознав ошибки в нем, Крымов в условиях несвободы и насилия не отдал свою душу на поругание, сумел сохранить свое человеческое достоинство. "Самое трудное быть пасынком времени. Нет тяжелее участи пасынка, живущего не в свое время. Время любит лишь тех, кого оно породило, - своих детей, своих героев, своих тружеников".
Крымов сделал свой выбор, предпочел остаться пасынком времени.
Но при этом Гроссману дорого и непередаваемое чувство верности своему слову, своему долгу, своей вере, которые отличают "несгибаемых" коммунистов. Каждого из них ожидают испытания, подобные тем, что выпадали на долю революционеров до Октября: застенки, каторга, концлагерь. Каторга объединила людей, свято преданных идее, что в юности так пылко позвала их.
Жестко очерчен в романе и тот отряд коммунистов, которые вступали в нее карьеры ради, во имя жизненных благ. Гроссману, увлеченному революционной героикой его комиссаров прежних лет, было больно видеть способных на подлость людей. Им писатель не прощал отступлений от норм революционной морали, их он судил особенно резко (А. Бочаров).
Итак, проследив за судьбой трех героев, связанных между собой не только событиями и родственными узами, мы разделяем тревогу и надежду В. Гроссмана: в стране, где взаимоотношения между человеком и государством определены идеологией "тотализированной империи", жить очень сложно. Кажется, что ни о какой свободе речи быть не может. Тогда во имя чего жить? Автор утверждает: человек должен заполучить свободу (И. Рудакова).
Хотелось бы обратить внимание на еще одну особенность интеллектуального романа В. Гроссмана.
РОЛЬ ИСКУССТВА В РАСКРЫТИИ ГЛАВНЫХ ПРОБЛЕМ
Герои Гроссмана рассуждают о больших художниках, композиторах, писателях-классиках и тема искусства помогает автору глубже раскрыть характеры персонажей, лучше понять их философию и понять цепь происходящих в стране событий.
Сейчас развернулось множество дискуссий по поводу метода социалистического реализма. Гроссман уже в шестидесятые годы сформулировал и в оригинальной художественной форме сумел передать суть сегодняшних споров: "Суть одна - восторг перед собственной исключительностью. Соцреализм... это зеркальце, которое на вопрос партии и правительства "Кто на свете всех милее, всех прекрасней и белее?" отвечает: "Ты, ты, партия, правительство, государство, всех прекрасней и милее!". Гениальному государству без недостатков плевать на всех, кто с ним не схож".
Государство вытравливает всех тех писателей, в творчестве которых не видит своего восславления, вспомним Е. Замятина, М. Зощенко, М. Булгакова, А. Солженицына, В. Некрасова и множество других. Но оно постыдно пропускает те писательские имена, в книгах которых не видит очевидного: "Чехов поднял на свои плечи несостоявшуюся русскую демократию. Путь Чехова - это путь русской свободы. Мыто пошли другим путем... Чехов ввел в наше сознание всю громаду России, все ее классы, сословия, возрасты... Он ввел эти миллионы как демократ. Он сказал: все мы прежде всего люди, а потом уж архиреи, русские, лавочники, татары, рабочие. Люди равны, потому, что они люди. Полвека назад, ослепленные партийной узостью, люди считали, что Чехов выразитель безвременья. А Чехов знаменосец самого великого знамени, что было поднято в России за 1000 лет ее истории, - истинной, русской, доброй демократии, русского человеческого достоинства, русской свободы.
Чехов сказал: начнем с человека, будем добры, внимательны к человеку, кто бы он ни был, - архиреи, мужик, фабрикант-миллионщик, сахалинский каторжник, лакей из ресторана; начнем с того, что будем уважать, жалеть, любить человека, без этого у нас ничего не пойдет... сути Чехова государство не понимает, потому и терпит его".
Сегодня, когда так остро встал вопрос о развитии демократии, особенно современно звучат строки Гроссмана.
Упоминание в контексте фамилий известнейших писателей, поэтов раскрывают интеллект персонажей, характеризуют их мировоззрение. Например, Женя Шапошникова, слушая старого поклонника Фета и Владимира Соловьева, сравнивала его с Крымовым: "Ее поражало, что он, равнодушный к прелести русской сказки, фетовского и тютчевского стиха, был таким же русским человеком, как старик Шарго-родский. Для Шаргородского Фет был прежде всего русским богом. И так же божественны были для него сказки о Фи-нисте Ясном Соколе, "Сомнение" Глинки. А Крымов не делал различия между Добролюбовым и Лассалем, Чернышевским и Энгельсом. Для него Маркс был выше всех русских гениев, для него "Героическая" симфония Бетховена безраздельно торжествовала над русской музыкой. Пожалуй, Некрасов был для него исключением".
Советские писатели своими произведениями вызывают у персонажей романа дискуссии на политические темы. Кры-мов слушает, как академики отзываются о романе Горького "Мать": "И я не поклонник этого произведения. Георгий Валентинович сказал: "Образ матери, созданный Горьким, - икона, а рабочему классу не нужны иконы". Поколения читают "Мать", - сказал Крымов, - при чем тут икона? Дре-линг голосом воспитательницы из детского сада сказал: "Иконы нужны всем тем, кто хочет поработить рабочий класс. Вот в вашем коммунистическом киоте имеется икона Ленина, есть икона и преподобного Сталина. Некрасову не нужны были иконы".
Боголеев, сердясь, сказал: "Вы в своих представлениях о поэзии не пошли дальше Некрасова. С той поры возникли и Блок, и Мандельштам, и Хлебников. Вы тут в нашей камере марксисты разных толков, но схожи тем, что к поэзии слепы... ".
В годы культа личности Сталина искусство главной своей задачей ставило обожествление "отца все народов". Свое отношение к этому факту по-своему выражает один из любимых героев Гроссмана: "Штрума возмущало, что имя Сталина затмевало Ленина, его военный гений противопоставлялся гражданскому складу ленинского ума. В одном из пьес Алексея Толстого Ленин услужливо зажигал спичку, чтобы Сталин мог раскурить свою трубку. Один художник нарисовал, как Сталин шествует по ступеням Смольного, а Ленин торопливо, петушком поспевает за ним. Если на картине изображался Ленин и Сталин среди народа, то на Ленина ласково смотрели лишь старички, бабки и дети, а к Сталину тянулись вооруженные гиганты - рабочие, матросы, опутанные пулеметными лентами... ".
Искусство служило не народу, а государству. Интеллигенция замечала все это, но в подавляющем большинстве безмолвствовала. Не случайно, Штрум иронично определяет роль интеллигенции: "Вот я читал Хемингуэя, у него интеллигенты во время бесед беспрерывно пьют. Коктейли, виски, ром, коньяк, опять коктейли, опять коньяк, опять виски всех систем. А русская интеллигенция свой главный разговор вела за стаканом чая... ".
Отдельного разговора заслуживает одна из проблем романа "Роль поэзии в раскрытии идейного содержания "Жизнь и судьба".
ОБЩИЕ ВЫВОДЫ
"Жизнь и судьба" - книга о величии и трагедии народа. О величии людей, победивших любого врага. О трагедии, переживаемой ими в эпоху жестокого произвола.
Основным достоинством романа Гроссмана является беспощадная правда не только о героических защитниках Сталинграда, но и широком мире людей, в чьих судьбах сражение на волжских берегах играло решающую роль.
В окопах Сталинграда люди продолжали жить и потому возникает ощущение силы, что живет в человеке, не сломившемся под шквалом огня. Люди, о которых рассказывает В. Гроссман, не подчиняются судьбе, в схватке с нею побеждает жизнь.
Список литературы
Аннинский Л. Мирозданье В. Гроссмана. // Дружба народов. - 1988. - N 10, с. 253.
Мальчина О. И. Жизнь и судьба. К изучению романа В. Гроссмана. // Русский язык и литература в средних учебных заведениях УССР. - 1990. - N 4, с. 37.
Ришина И., Егоров А. Лишь тот достоин жизни и свободы... // Литературная газета. - 1988 - 24. VIII, с. 5.
Ананьев А. Лишь тот достоин жизни и свободы. // Лит. газета. - 1988. - 24. VIII, с. 5.
Гроссман В. Жизнь и судьба. М., 1988.
Гурнов Б. Правое дело В. Гроссмана. Подвиг. - 1990. - N 1, с. 357.
Аннинский Л. Мирозданье Гроссмана//Дружба народов. - 1988. - N 10, с. 255.
Эльяшевич А. Приглашение к разговору. // Звезда. - 1989. N 1, с. 169.
Рудакова И. А. Сыны и пасынки времени. // Русский язык и литература в средних учебных заведениях УССР. - 1990. - N 4, с. 37.
Бочаров А. Болевые зоны. // Октябрь. - 1988, N 3, с. 156.
Бочаров А. Судьба народная. // Октябрь. - 1988, N 3, с 156.
Редакционная статья. // Военно-исторический журнал, - 1988, VI.
Корчаган М. "Спитайферу" - взлет! // Огонек, 1990, N 46, с. 25.
Бочаров. Свобода против печати. // Октябрь. - 1988, N 1, с. 131.
Литература в помощь учителю
Кулиш А., Оскоцкий В. Эпос войны народной. // Вопросы литературы. 1988, N 10, с. 27-87.
Кузичева А. Вечерний свет "Жизни и судьбы". // Книж-ное обозрение. - 1989. - 13/1, N 2, с. 5.
Золотусский И. Война и свобода. // Лит. газета. - 1988 - б/VI, N 23, с. 4.
Карпов А. День нынешний и день минувший, // Полит-образование. - 1989. - N 1, с. 96-102.
Кардин В. Жизнь - это свобода. // Огонек - 1988, N 23, с. 21-24.
Казинцев А. История - объединяющая или разобщающая. // Наш современник, 1988, N 11, - с. 163-184.
Ришина И., Егоров А. Лишь тот достоин жизни и свободы. // Лит. газета. - 1988 - 24/VIII, N 34, с. 5.
Шкловский Е. В. В глубину ядра. // Лит. обозрение. - 1989 - N 2, с. 20-37.
Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.russofile.ru
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
