79463 (763604), страница 8

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 8)

Гроссман верил в необходимость революционных преобразований, поэтому война против фашизма для него - война за правое дело: "Да, да. Война, поднявшая громаду национальных сил, была войной за революцию". По мнению автоpa очистительная война принесет советским людям новое, свободное дыхание.

Об этом мечтали и другие писатели: гранинский "Зубр" не вернулся в Россию в 1937 году, когда его приглашали, зная, что будет репрессирован, но после 1945 года он приехал, поверив в справедливую послевоенную жизнь.

В. Кондратьев, даря читателям свои "Красные ворота", вспоминал: "После войны все ждали каких-то перемен. Надеялись, что Сталин, убедившись в верности и преданности народа-победителя, прекратит репрессии, но этого не произошло"10) Б. Пастернак продолжил работу над "Доктором Живаго", убедившись, что не оправдались "ожидания перемен, которые должна принести война России".

Гроссман склонен считать, что коллективизация, индустриализация и 1937 год "явились логическим результатом Октябрьской революции". Но новый уклад пользовался старыми представлениями, фразеологией. Основой же нового уклада являлся его государственно-национальный характер: "Революционная цель освобождала во имя морали от морали, она оправдывала именем будущего сегодняшних фарисеев, доносчиков, лицемеров, она объясняла, почему человеку во имя счастья народа должно толкать в яму невинных. Эта сила именем революции позволяла отворачиваться от детей, чьи родители попали в лагеря. Она объясняла, почему революция хочет, чтобы жену, не доносившую на своего ни в чем не виноватого мужа, следовало оторвать от детей и поместить на 10 лет в концентрационный лагерь.

Сила революции вступила в союз со страхом смерти, с ужасом перед пытками, с тоской, охватывающей тех, кто чувствовал на себе дыхание дальних лагерей".

Давно, идя в революцию, люди знали, что их ждет "чахотка и Сибирь". Гроссману тревожно осознавать, что "ныне революция за верность себе, за верность великой цели платила сытыми пайками, кремлевским обедом, наркомовскими пакетами, персональными машинами, путевками..., международными вагонами".

Сталинградская битва, по мысли автора, должна возродить ленинские идеалы революции: "сталинградский подвиг сродни революционной борьбе русских рабочих". Вместе с вой-пой они хотят похоронить все, что мешает развитию завоеваний революции: "Продукция нужна соседям в Казани, а я везу ее в Читу, потом из Читы ее обратно в Казань доставят.

Централизация задушила". (А сколько сейчас произнесено гневных речей на съездах и сессиях по этому поводу!).

"Малы заработки рабочих, а руководство знает одно - давай план! Ходи опухший, голодный, а план давай. Профсоюз же молчит. Вместо того, чтобы защитить интересы тружеников, призывает к жертвам: до войны идет подготовка к войне, во время войны - все для фронта, а после войны призывает ликвидировать последствия войны".

Гроссман подводит читателя к выводу о том, что "русский человек за 1000 лет всего насмотрелся и величия, и сверхвеличия, но одного не видел - демократии".

КАКИМИ ПРЕДСТАВЛЕНЫ КОММУНИСТЫ В РОМАНЕ?

В этом вопросе Гроссман полагается на наше здоровое восприятие, потому что персонажи представлены вопреки тем стереотипам, к которым нас подготовила "разрешенная" художественная литература. Судьбы почти всех героев обрываются, ибо автору важно не столько проследить конкретные "истории жизни", сколько высветить их социальную характерность.

КОМИССАР ГЕТМАНОВ

Его биография бедна интересными событиями, в основном с отрицательной частицей НЕ он участвовал в гражданской войне. В злополучном 1937 году сделался "хозяином области" с таким количеством власти, о какой секретарь областной партийной организации и мечтать не мог. Как видим, биография типичная для выдвиженцев конца 30-х годов.

Гетманов сам отпускает фрондерские шуточки, опасно провоцирующие собеседника: "Наше счастье, что немцы мужикам за год опротивели больше, чем коммунисты за 25 лет".

У него была отвратительная манера чувствовать себя всегда хозяином, "убежденным в своем праве многословно высказываться на совещаниях по техническим вопросам, в которых он ничего не смыслил. И так же уверенно, убежденный в своем праве, Гетманов мог угощать чужим коньяком, укладывать гостя отдыхать на чужой койке, читать на столе чужие бумаги".

На фронте он никогда не был, в бригадах о нем говорили: "Ох, боевой у нас комиссар!". Гетманов любил выступать на митингах, низко кланялся наподобие деревенского деда перед зазевавшимся танкистом, не успевшим поприветствовать начальство, не терпел возражений.

До войны руководил областью, выступал по проблемам ремонта зданий, выпуску кирпича, эпидемии куриной чумы. Теперь столь же уверенно Гетманов говорил о качестве оружия, о тактике боя, о медицинском обслуживании, об эвакуации с поля боя поврежденных машин.

Сила партийного руководителя Гетманова не требовала ни таланта, ни дарования, "она оказывалась над талантом, над дарованием. Руководящее, решающее слово Гетманова жадно слушали сотни людей, обладающих даром исследования, пения, писания книг, хотя он не только не умел петь и играть на рояле, создавать театральные постановки, но не умел со вкусом и глубиной понимать произведения науки, поэзии, музыки... ". Гетманов крутит судьбы, ибо "необходимость жертвовать людьми ради дела всегда казалась ему естественной, неоспоримой не только во время войны".

Как он понимал интересы партии? "Духом партийности, интересами партии должны проникаться его решения в любых обстоятельствах... Духом партийности должно быть проникнуто отношение руководителя к делу, к книге, к картине, и поэтому как ни трудно, это, он должен не колеблясь отказаться от привычного дела, от любимой книги, если интересы партии приходят в противоречие с его личными симпатиями. Но Гетманов знал: существовала более высокая степень партийности, ее суть была в том, что человек вообще не имеет ни склонностей, ни симпатий, могущих вступать в противоречие с духом партийности, - все близкое и дорогое для партийного руководителя потому близко ему, потому только и дорого ему, что оно выражает дух партийности. Подчас жестоки, суровы были жертвы, которые приносил Гетманов во имя духа партийности. Тут уж нет ни земляков, ни учителей, которым с юности обязан многим, тут уж не должно считаться ни с любовью, ни с жалостью. Здесь не должны тревожить такие слова, как "отвернулся", "не поддержал", "погубил", "предал... ". Но дух партийности проявляется в том, что жертва как раз-то и не нужна - не нужна потому, что личные чувства - любовь, дружба, землячество - естественно, не могут сохраняться, если они противоречат духу партийности".

Гетманов ни в чем не сомневается, не переживает, не раскаивается. Подлости делает легко и сознательно. Поздравляет, целует командира корпуса за важную победу и тут же пишет на него донос.

В каждом застолье Гетманов успевает первым поднять тост: "За нашего отца". Знай, что Гетманов остался жив, мы бы наверняка выяснили, что после смерти вождя он с такой же поспешностью поднимал бокал за всех последующих генсеков. Сейчас бы он шагал в первых рядах перестройщиков. Теперешние гетмановы, славившие в свое время Брежнева, Черненко, прочих "великих лидеров международного коммунистического и рабочего движения", не стесняясь объясняют прошлое ошибками молодости или фанатичной верой в партию. Они сознательно не пошли честным путем, боясь растерять привелегии.

ГЕНЕРАЛ НЕУДОБНОВ

Новиков все хотел понять, за какие качества Неудобнов вышел в генералы?

Биография его лучше гетмановской: за участие в большевистском кружке в 1916 году попал в царскую тюрьму, после гражданской войны работал в ОГПУ, служил в пограничных войсках, учился в академии, работал в военном отделе ЦК, ездил за границу.

Как номенклатурный работник очень быстро прошел долгий путь к высокому званию. Его немного смущает, что война повлияла на его карьеру и он теперь находится в подчинении Новикова, но ему было ясно, что с окончанием войны окончится и это ненормальное положение.

За какой-то ордерок 1938 года он получил охотничье ружье, мебель, ковры, столовый фарфор и дачу. Имел превосходную память, видимо, много читал, изучая труды Ленина и Сталина. Во время споров обычно говорил: "Товарищ Сталин еще на XVII съезде сказал" и приводил цитату. Рассказывал с удовольствием о разоблаченных вредителях (медиках, сапожниках, служащих Третьяковки и ипподромов).

Неудобнов прошел школу Берии и в конце войны добился своего: Новикова сняли и он стал командовать танковым корпусом.

ПРАВОМЕРНЫЕ КОММУНИСТЫ. (МОСТОВСКИЙ, КРЫМОВ, АБАРЧУК)

Для них бесспорными истинами были фразы о том, что революция есть насилие большинства над меньшинством, что по мере строительства социализма возрастает ожесточение классовой борьбы, что страна, находится в капиталистическом окружении, старающемся любыми мерами взорвать советский строй изнутри. Эти постулаты оправдывали в глазах коммунистов жестокость, террор, уничтожение "потенциально" чуждых сословий и групп: сначала монархистов, потом (белых офицеров, потом меньшевиков, кулаков, троцкистов, зиновьевцев, - и где та грань, на которой могла остановиться грань репрессий?

МОСТОВСКИЙ начал с маленьких сделок с совестью и постепенно пришел к двоеправде. Во имя "высших интересов" ему приходится признавать, что существуют одна правда - для народа, другая - для узкого круга руководящих.

Самой страшной пыткой для совести старого партийца был навязанный ему разговор в фашистском концлагере с оберштурмбаннфюрером Лиссом. Втягивая своего собеседника в рассуждения о фашизме и сталинизме, о подавлении свобод, о концлагерях в Германии и СССР, о необходимости насилия, гестаповец подводит Мостовского к необходимости признать эти аналогии: "Когда мы смотрим в лицо друг Другу, мы смотрим не только на ненавистное лицо, мы смотрим в зеркало. В этом трагедия эпохи. Разве вы не узнаете себя, свою волю в нас?". Старый партиец гонит от себя эти мысли, страшась перейти в подсознании черту недозволенности и подсознательно одолевает эту черту: "Надо отказаться от того, чем жил всю жизнь, осудить то, что защищал, оправдывал. Не осудить, а силой всей души, всей революционной страстью своей ненависти лагеря, Лубянку, кровавого Ежова, Ягоду, Берию! Но мало, - Сталина, его диктатуру! Нет, нет, нет, еще больше! Надо осудить Ленина! Край пропасти!".

Мостовский, конечно же, чувствует за собой общую с партией ответственность за события 1937 года и свою конкретную вину за то, что не вступился за репрессированных товарищей. Мучается, страдает, но только продолжает делать то, что делал все предшествующие годы - "неуклонно следовал делу партии": он отказывает в доверии, обрекая на смерть честнейшего человека, только за то, что тот происходит из кулацкой семьи.

Такие, как Мостовский, к сожалению, не перестраиваются.

АБАРЧУК.

Всю жизнь он был непримиримым к оппортунистам, ненавидел двурушников. Его душевная сила, его вера были в праве суда. Он усомнился в жене и ушел от нее, не поверил, что сын растет непоколебимым борцом и отказал сыну в своем имени. Абарчук презирал нытиков, тех, кто колебался. Он отрекся от отца-мещанина и засудил 40 нечестных рабочих, сбежавших со стройки домой в деревню.

Судить других сладко. Совершая суд, он утверждал свою силу, свой идеал. Он хотел походить на Сталина: носил гимнастерку, сапоги.

В лагере он терял право судить, ощутил, что он и сам подсуден. Абарчук сумел победить себя, подавив животный страх, сказал оперуполномоченному, кто убил Угарова. И снова приобрел право на суд.

Но это еще не было главным испытанием его судьбы, предстояло выслушать завещание учителя Магара, который указал, умирая, на три ошибки, совершенные коммунистами: строили кошмар и называли его социализмом, не поняли свободы и раздавили ее: "Без свободы нет пролетарской революции", "коммунисты создали кумира, погоны надели, исповедуют национализм, на рабочий класс подняли руку, надо будет, дойдут до черносотенства".

Как воспринял Абарчук это завещание? Испугался: "Перестань! Тебя сломали!". Не услышал самого главного от Магара: "Если мы не можем жить, как революционеры, - умрем, так жить хуже". У Абарчука хватило мужества прервать свою обманутую жизнь. В последние минуты жизни он обращался к сыну, которому не дал своей фамилии: "Ты моя надежда, узнаешь ли когда-нибудь, что в эту ночь отец твой не согнулся?". Он мысленно налаживал прерванные связи с сыном, до тех пор, пока рядом не мелькнула родовая тень уголовника.

КОМИССАР КРЫМОВ.

В Крымове преломилось движение всей прозы Гроссмана от чистого восхищения самоотверженностью комиссара Вавиловой ("В городе Бердичеве"), парторга шахты Лунина ("Глюкауф"), батальонного комиссара Бочарова ("Народ бессмертен") он приходит к пониманию того, насколько разными оказались потом Гетманов и Крымов, Мостовский и Осипов. Комиссары для Гроссмана - по-прежнему совесть народа.

Крымов бескорыстный и честный, он так фанатично верит партии, что не замечает, как колеблется "вместе с линией партии". Вспомним эпизод в доме 6/1. "Я прислан к вам партией", - сказал Крымов управдому Грекову, заливаясь злой краской, - "Зачем я вот, скажем, пришел к вам?". "За суп, для ради супа, - негромко дружелюбно предположил кто-то". Крымов пришел "ломать" героев, а его не боялись, не струсили, узнав, что его прислала партия. Такое отношение к нему, комиссару, "вызывало в нем чувство злобы, желание подавить, скрутить".

Характеристики

Список файлов статьи