79372 (763571), страница 5
Текст из файла (страница 5)
«Чувство, господствующее в моем романе, - справедливо указывает сам Лажечников, - есть любовь к отчизне».
Это вводит роман Лажечникова в гражданское русло, столь характерное для прогрессивной русской литературы того времени, определяя собой жанровую разновидность его произведения. Ведь именно на русской почве сложился особый вид «общественной комедии» (термин Гоголя), в которой обязательная любовная интрига играет не главную, а второстепенную роль. Первый образец этого вида - «Недоросль» Фонвизина. Фонвизинскую традицию продолжил и развил Гоголь в «Ревизоре». Аналогичное явление в жанре трагедии представляет собой «Борис Годунов» Пушкина (поэт сам указывал, что в нем он хотел дать образец трагедии без любви). Примерно то же являет в жанре поэмы «Войнаровский» Рылеева. По этому же пути, отступая от традиционного типа романа, сложившегося под пером Вальтера Скотта и его многочисленных последователей во всех европейских литературах (этому типу следует и Пушкин в «Арапе» и «Капитанской дочке»), пошел в «Последнем Новике» и Лажечников. В нем, правда, немало любовных мотивов и ситуаций (Катерина Рабе и Вульф, Роза и Паткуль, и особенно история отношений Луизы Зегевольд и Адольфа и Густава Траутфеттеров - нечто вроде романа в романе), но все они в той или иной степени носят характер почти вставных эпизодов и, во всяком случае, не связаны с линией главного героя - Последнего Новика, образ которого развернут в романе вне какой бы то ни было любовной ситуации. Подобно тому как пушкинский «Борис Годунов» в отношении заглавного героя - трагедия без любви, романом без любви может быть назван и «Последний Новик».
Тем сильнее и ярче раскрывается в образе заглавного героя тема любви к отчизне. В этом Лажечников, хотя патриотизм и его самого и его героя, в отличие от патриотизма Радищева, декабристов, лишен какой-либо революционной окраски, явно близок гражданственной традиции декабристской поэзии. «Любовь ли петь, где брызжет кровь», - заявлял поэт-декабрист Раевский. Близки этому и неоднократные высказывания Рылеева. Неподписанные эпиграфы (имя Рылеева было запрещено упоминать в печати) к двум главам «Последнего Новика» заимствованы Лажечниковым как раз из произведений Рылеева.
Все герои романа Лажечникова (за исключением заведомо отрицательных его персонажей) наделены автором патриотическим чувством. Но ни в ком любовь к отчизне не достигает такой всепоглощающей силы, как в заглавном герое романа. Во имя любви к родине Пос\едний Новик подавляет в себе все остальные чувства: и чувство преданности и любви к той, кто по роману является его матерью - царевне Софье, и чувство ненависти и злобы к лишившему царевну престола и заточившему ее Петру. В «Полтаве». Пушкина Мазепа объясняет непримиримую вражду к Петру тем, что царь однажды за смелое слово, сказанное ему во время пира Мазепой, с угрозой ухватил его за усы:
| Тогда, смирясь в бессильном гневе, Отметить себе я клятву дал... |
Этим, можно думать, прямо подсказан один из эпизодов, рассказываемых Новиком в автобиографической повести. За смелое слово, сказанное им Петру в присутствии царевны Софьи, царь дал ему «сильную оплеуху».
Новика, который, в свою очередь, замахнулся, чтобы вернуть удар, силой вывели из терема, «но не прежде, - повествует Новик, - как я послал в сердце своего обидчика роковую клятву отметить ему». Однако, в противоположность Мазепе, Новик преодолевает и жажду мести. Мало того, во имя любви к отчизне и страстного, неодолимого стремления получить право вернуться на родину Владимир принес величайшую жертву, стал на путь, который, по господствовавшим понятиям того времени, являлся при всех обстоятельствах бесчестным и позорным, - «облачил себя, по словам одного из персонажей романа Густава Граутфеттера, смрадною одеждой шпиона».
В критике тридцатых годов прошлого века указывалось, что данный сюжетный ход подсказал Лажечникову исторический роман американского писателя Фенимора Купера из эпохи борьбы Соединенных Штатов Америки за независимость - «Шпион» (1821), в основе его лежит сходная ситуация. Это вполне возможно. Написанный в жанровой манере Вальтера Скотта, роман Купера с небывалым дотоле положительным героем патриотом-шпионом завоевал чрезвычайно широкую популярность. В 1825 году, значит, совсем незадолго до начала работы Лажечникова над «Последним Новиком», «Шпион» вышел в свет на русском языке, с французского перевода, выполненного самим Вальтером Скоттом. Отметим и историческую поэму Адама Мицкевича «Конрад Валленрод», возникшую, возможно, не без воздействия «Шпиона» Купера. В эпиграфе к поэме, взятом из Макиавелли, подчеркивается, что есть два рода борьбы; надо поэтому быть и лисицей и львом. Заглавный герой поэмы, литвин по национальности, во имя борьбы с врагом его родины - Тевтонским орденом крестоносцев, выдав себя за члена видного немецкого рода Валленродов, становится главой тевтонских рыцарей - великим магистром и сознательно ведет орден к гибели. Поэма Мицкевича вышла в начале 1828 года и сразу же привлекла к себе широкое внимание русских литературных кругов. В том же году она была дважды напечатана в переводах - прозаическом и стихотворном - на русский язык. Введение к ней, о котором Жуковский отозвался, что оно «дышит жизнью Вальтер-Скотта», тут же перевел Пушкин. Можно не сомневаться, что «Конрад Валленрод» стал известен и Лажечникову, который не мог не обратить внимания на то, что действие поэмы также связано с Прибалтикой и происходит в столице Тевтонского ордена, крепости Мариенбург, расположенной в нижнем течении Вислы (вспомним, что такое же название имела и древняя лифляндская крепость Ливонского ордена, о которой повествуется в романе Лажечникова). Однако на самый замысел романа Лажечникова поэма повлиять не могла, ибо, как мы знаем, работать над «Последним Новиком» он начал до ее выхода в свет.
Однако важно, что в появляющихся почти одновременно произведениях трех писателей-современников разных стран и даже континентов ставится чрезвычайно острая не только политическая, но и этическая проблема - право ради любви к родине, борьбы за родную землю идти на самые крайние средства. Страстная постановка всеми тремя авторами данной проблемы и в общем одинаковое ее решение показывают, что это не просто удачно найденный оригинальный сюжетный ход, что и сама проблема и такое ее решение подсказывались действительностью - развитием мировой общественно-исторической жизни, ростом национально-освободительных, революционных идей.
Автор «Последнего Новика» толкает заглавного героя на путь, подобный пути героя романа Купера, отнюдь не в порядке простого литературного подражания. Путь Владимира-Новика не только органически связан с господствующей в романе «любовью к отчизне», но именно в силу особого характера этого пути становится ее высшей мерой, предельно возможным ее выражением.
«Новик, - подчеркивает автор, - от природы строптивый, пылкий, нетерпеливый, взялся нести на себе ярмо ужасное и постыдное; притворствовать, обманывать, продавать себе подобного - такова была его обязанность! Но в награду ему обещано отечество, и нет жертвы, на которую бы он не решился за эту цену».
Мало того, вариантом пути русского патриота - лица вымышленного - является в романе и путь реально существовавшего исторического лица, лифляндского патриота Паткуля.
Один из самых обстоятельных исследователей Лажечникова, С. А. Венгеров, воздавая должное искренности патриотического чувства, отличающего роман «Последний Новик», вместе с тем подчеркивал «внешний» характер этого чувства, прямо отождествляя его с официальным «казенным патриотизмом»7. Однако исследователь, призывая подходить исторически к оценке личности Лажечникова и его творчества, во многом, действительно, следуя этому правильному принципу, в данном случае оказывается недостаточно историчным. В романе и в самом деле встречаются порой отдельные ура-патриотические восклицания и сентенции, вкладываемые, однако, автором не только в уста русских солдат, но и шведского офицера Вульфа. Однако патриотизм главных лиц романа - Владимира и Паткуля, носит совсем иной и отнюдь не «казенный» характер.
Роман Лажечникова создавался, когда определяющим принципом официальной русской политики был так называемый легитимизм, вменявший в обязанность подданным любого государя безусловно и при всех обстоятельствах подчиняться монарху. Именно этот принцип был положен в основу реакционного Священного союза - международной европейской организации, созданной по почину Александра I после низложения Наполеона для борьбы с революционными и национально-освободительными движениями во всех странах Европы. Всему этому мало отвечают образы и поведение основных героев романа Лажечникова. Правда, Николай I, которому автор «поднес» в 1833 году экземпляр «Последнего Новика», видимо, не обратил на это внимания (возможно, он даже и не прочел его) и принял, по свидетельству Лажечникова, роман «благосклонно»8.
Надо сказать, что и в дальнейшем решение в романе Лажечникова проблемы патриота-шпиона не утратило остроты. Так автор статьи о Лажечникове, опубликованной вскоре после его смерти в том же 1869 году в реакционном «Русском Вестнике» Каткова, пишет:
«В главной личности романа, в характере Новика, есть сторона, с которою нравственное чувство читателя не может примириться... Читателю цареубийца не делается милее от того только, что он превратился в шпиона и лицемера; напротив, он только падает в глазах читателя...»9
На это лет пятнадцать спустя, в 1883 году, решительно возразил С. А. Венгеров:
«Думаем, совсем наоборот. Именно современному читателю образ действия Владимира может показаться крайне симпатичным. Именно современный читатель, отставший от формалистики в нравственных вопросах, может увидеть в шпионстве Новика факт высокого героизма и необыкновенную глубину патриотизма... громаднейший запас истинного, глубокого и бескорыстнейшего патриотизма...»10
Не трудно заметить, что возражения Венгерова на статью автора «Русского Вестника» носили, как и сама эта статья, весьма злободневный для того времени характер, связаны были с практикой тогдашней революционной борьбы. Вместе с тем данные слова Венгерова опровергают его же собственное утверждение о «казенном патриотизме» романа Лажечникова.
Добавим к этому, что высоким патриотическим духом Лажечников щедро наделяет не только русских людей, но и неприятелей России - шведов. Так дух патриотизма преображает самоуверенно-хвастливого, невежественного и недалекого шведского офицера Вульфа в подлинного героя, который взрывает замок Мариенбурга вместе с самим собой и вступившим в него батальоном русских.
«Память тебе славная, благородный швед, и от своих, и от чужих!..» - восклицает, заключая повествование об этом, автор. То же происходит и с главным начальником шведских войск, оставленных Карлом XII для защиты Лифляндии, генералом Шлиппенбахом. Готовя отряд к битве под Гуммельсгофом,
«...он, кажется, переродился и вырос: в нем нельзя узнать маленького крикливого хлопотуна и полухитреца... Дух геройства горит в его глазах, в речи и каждом движении».
Все это также достаточно далеко от «казенного патриотизма». Автор «Последнего Новика» в вводной главе к роману имел право подчеркнуть, что, повествуя о героических делах и людях русского исторического прошлого, рассказывая о том, как
«...в живописных горах и долинах Лифляндии, на развалинах ее рыцарских замков, на берегах ее озер и Бельта, Русский напечатлел неизгладимые следы своего могущества», он не впадает в шовинистическую односторонность: в его романе, замечает он,
«...везде родное имя торжествует; нигде не унижено оно - без унижения, однако ж, неприятелей наших...»
Отношения между русскими и народами Прибалтики Лажечников не рисует в розово-идиллических красках. Говоря о глубоко драматической судьбе Лифляндии, которую немецкие рыцари
«...окрестили мечом и впервые ознакомили бедных ее жителей с именем и правами господина, с высокими замками, данью и насилиями», а «поляки и шведы, в борьбе за обладание ею, душили первые силы ее общественной жизни», автор не упускает отметить, что и «русские, считая ее искони своею данницею, нередко приходили зарубать на сердце ее древние права свои».
В то же время - и это, несомненно, представляет особый интерес для советских читателей - через роман настойчиво проходит мотив закономерности сближения народов Прибалтики именно с русским народом. Недаром, по словам автора, «главнейшие лица», им выведенные, «сердцем или судьбою влекутся необоримо к России». Характерно и сочувствие романиста к жалкому положению лифляндских крестьян, угнетаемых господами. Вспомним презрительные рассуждения самолюбивой и тщеславной хозяйки замка Гельмет, баронессы Амалии Зегевольд, об ее крепостных крестьянах, которых, не желая иметь никаких сношений с этим «необразованным, грубым народом», она полностью передала во власть алчным и жестоким управляющим.
«Взвесив эти рассуждения, - заключает автор, - можно судить, каково было положение крестьян баронессиных - доходы не умножались, хозяйство не спорилось, и хотя амтман Шнурбаух уверял, что финансы ее приходят день ото дня в лучшее состояние, что все подвластное ей благословляет и прославляет ее, но худо покрытые избы, хлеб пополам с мякиною и бедная, нечистая одежда поселян ее вернее сказывали истину».
Нетрудно заметить, что здесь отчетливо звучит та антикрепостническая тема, которая со времени Новикова, Фонвизина, Радищева стала одной из актуальнейших тем прогрессивной русской литературы, получив дальнейшее развитие в творчестве Грибоедова и Пушкина.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
