23043-1 (750047), страница 3

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 3)

Не следует, конечно, преувеличивать влияние неолиберальных идей в среде новых социальных движений и неправительственных организаций. Большинство из них было основано на солидаристских принципах и так или иначе связано с левыми политическими партиями и левой интеллигенцией в университетах. Однако появление новых форм социальной организации, целью которых была борьба за выживание, преобладание неформального производства и управления, привели к тому, что дискуссии о рынке, эффективности, доходности, иной трудовой этике воспринимались новыми социальными движениями на уровне здравого смысла и повседневной практики. Эти сдвиги в мироощущении, несомненно, способствовали развитию гражданского общества.

Вместе с тем опыт неформального производства и самоорганизации усиливал тенденцию к фрагментации социального действия и нарастающую аномию. Слабостью с точки зрения дальнейших перспектив развития гражданского общества оборачивался и антиэтатизм, принципиальная деполитизация ряда новых общественных движений и неправительственных организаций. Если в 70-е годы различные социальные движения стремились к расширению политического гражданства, новые социальные акторы 80-х в основном концентрировались на элементарных нуждах, обеспечивающих материальные условия социального воспроизводства, и были лишены возможности воздействовать на политику государства. Если большинство социальных движений 70-х годов было общенациональным, что позволяло им объединить свои усилия, то новые движения 80-х характеризовала очаговость, замкнутость на себя, поэтому их деятельность носила частичный характер. Их сотрудничество с другими группами на долгосрочной основе было затруднено. Все эти негативные тенденции обусловили главную слабость социальных движений 80-х годов по сравнению с организациями 70-х - их фрагментированность, недолговечность и отсутствие преемственности в деятельности.

Таким образом, противоречивые процессы 80-х годов способствовали качественному расширению гражданского общества благодаря распространению организации на широкие слои прежде маргинализованного населения и одновременно делали социальную ткань более "разреженной", поскольку преобладающими стали слабо институционализированные формы ассоциаций. Позитивное, "синергетическое" взаимодействие таких ассоциаций с государством было объективно затруднено, к тому же большинство из них с недоверием относились к государству как к представляющему чуждые народному движению интересы и стремились сохранить свою автономию. Для такого недоверия были весьма серьезные основания: органы государственной власти на муниципальном уровне и партии, в них представленные, часто рассматривали общественные ассоциации как объект кооптации и политического клиентелизма, а не как равноправного независимого партнера. В этих отношениях на новом уровне проявилась традиционная для Перу слабость как государства, так и гражданского общества: если сотрудничество с государством грозит институтам гражданского общества потерей субъектности, это свидетельствует об органических изъянах и того и другого.

Все это происходило в первое десятилетие после возвращения Перу к политической демократии, т.е. в условиях, когда уровень социальных ожиданий и требований, предъявляемых к политической системе, был очень высоким. Кричащее несоответствие результатов деятельности демократических правительств ожиданиям вызвало кризис системы политического представительства. Обозначился очевидный и углубляющийся разрыв между развивающимся гражданским обществом в лице новых социальных движений и политическим обществом, представленным политическими партиями. Новые социальные движения, подъем которых был во многом связан с неспособностью государства справиться с последствиями экономического кризиса, справедливо критиковали существующую партийную систему как исключающую подлинное народное представительство. Это относилось не только к правившим в 80-е годы правым и центристским партиям, но и в растущей мере к их соперникам слева.

В 80-е годы политическое влияние левых партий и движений в Перу было уникальным для Латинской Америки того периода. В большинстве стран континента (за исключением Бразилии) возвращение к демократии в ситуации острейшего экономического кризиса оказалось крайне неблагоприятным для левых: их демократическая репутация была сомнительна или по крайней мере небезусловна, а их антикапитализм воспринимался как один из вариантов столь очевидно провалившегося этатистского экономического курса. В Перу левые партии, объединившиеся в 1980 году в избирательную коалицию "Единые левые", смогли к середине десятилетия стать второй по значимости политической силой. На общенациональных выборах 1980-1986 годов они контролировали от '^до '^электората. Это можно объяснить, с одной стороны, ростом влияния левых в предыдущие два десятилетия, с другой - проявившийся к тому времени провал неолиберальных методов реформирования экономики породил в умах многих избирателей устойчивую связь между неолиберальной риторикой и обрушившимися на них бедами: инфляцией, уменьшением зарплаты и безработицей [6]. Поэтому экономический проект левых, ориентированный на перераспределение и активное государственное вмешательство, соответствовал настроениям большинства перуанцев.

В 1983 году "Единые левые" завоевали посты мэров в 30 городах, включая Лиму. На президентских выборах 1985 года лидер коалиции А. Баррантес собрал 25% голосов и в течение двух лет был лидером опросов общественного мнения как наиболее вероятный победитель на следующих президентских выборах. На муниципальных выборах 1986 года левые расширили свое представительство в провинциальных городах, получив более 30% голосов. Это оказалось, однако, их наивысшим успехом: за стремительным ростом влияния левых сил в первой половине 80-х годов последовала столь же стремительная его потеря во второй половине десятилетия. Приход к власти в муниципалитетах, а также выглядевшая вполне реальной перспектива ее завоевания на национальном уровне обострили разногласия внутри коалиции, которая и без того никогда не была однородной. Умеренная часть "Единых левых" во главе с Баррантесом выступала за сотрудничество с апристским правительством и политический союз с АПРА, с тем чтобы на следующих президентских выборах не допустить право-либеральные силы к власти. Сторонники более радикального течения, представленного Объединенной мариатегистской партией, считали, что завоеванное пространство должно быть использовано прежде всего для политического представительства и защиты ассоциаций гражданского общества, для борьбы за права гражданства социально и политически исключенной из него части населения Перу. В ситуации экономического кризиса и нехватки финансовых ресурсов, когда левые партии несли прямую ответственность за эффективность управления на муниципальном уровне, эти разногласия приобретали весьма драматический характер. В 1989 году коалиция раскололась, и ее части сразу потеряли электоральное влияние.

Противоречия между левыми партиями и контролируемыми левыми муниципалитетами, попытки местной власти подчинить и использовать в своих целях гражданские ассоциации, клиентелярная практика обмена политическими и административными услугами - все это достаточно быстро подорвало престиж левых партий в глазах их электората - организованных и неорганизованных трудящихся и значительной части маргинальных слоев. Обладание властью в муниципалитетах в целом обернулось для левых колоссальным политическим проигрышем - на них также распространилось недоверие большей части перуанского общества к государству, к политическим институтам. Их стали воспринимать в одном ряду с традиционными политическими партиями, полностью дискредитированными провалами в экономической политике, коррупцией и неэффективностью государственного управления.

Часть леворадикальных организаций, принадлежавших к коалиции "Единые левые", стремилась избежать подобного "ослабления властью", ориентируясь преимущественно на деятельность в гражданском обществе, в ассоциациях и неправительственных организациях, обеспечивавших экономическое выживание маргинализованного большинства населения. Однако, действуя таким образом, левые, по сути, перестали выступать как политическая сила, отстаивающая альтернативный политический проект. В политическом плане это не выглядело ни убедительным, ни мобилизующим поддержку тех, кто жаждал быстрого улучшения своего крайне тяжелого положения.

Гораздо более привлекательным оказался дискурс уже упоминавшегося неолиберального Института свободы и демократии. В нем ответственность и вина за главную социальную проблему страны - бедность - однозначно возлагались на государство и, соответственно, предлагалась мобилизация усилий всего общества, а не отдельных классов или секторов против такого государства. Парадоксально, но в ситуации кризиса леворадикальные организации, исторически и генетически связанные с конфронтационными методами и стратегией борьбы за власть, оказались сторонниками постепенного усиления гражданского общества и уплотнения социальной ткани, в то время как крайние либералы-рыночники предложили в качестве альтернативы революционную трансформацию существующих государственных институтов. (Де Сото прямо называл необходимую трансформацию "революцией против меркантилизма" [7].) Вместе с тем поражение политической стратегии левых партий свидетельствовало и о том, что процессы, развивавшиеся в политической сфере и в гражданском обществе, были разнонаправлены и взаимно гасили друг друга: именно та деятельность, которая усиливала гражданское общество, ослабляла альтернативный политический проект левых.

В 80-е годы в Перу появилась новая сила, оказавшая мощнейшее и все более разрушительное влияние и на политическую сферу, и на гражданское общество, -"Сендеро Луминосо". Эта леворадикальная террористическая организация была создана в 1970 году профессором философии университета Сан Кристобаль де Уаманга в Аякучо А. Гусманом, ставшим под именем "председатель Гонсало" ее единоличным "вождем и учителем". Организационно "Сендеро Луминосо" была продуктом бесконечного дробления внутри прокитайского крыла перуанских левых в 60-70-е годы и казалась обреченной остаться одной из многих студенческих сект, "единственно верно" толкующих учение Мао Цзедуна. Однако обстоятельства времени и в особенности места обусловили иную судьбу, превратившую "Сендеро Луминосо" в важнейший и трагический фактор перуанской действительности.

Весьма экзотическая в условиях Перу идеология чистого маоизма, на символическом уровне апеллировавшая к образам и реалиям Китая 30-х годов, оказалась, как это ни странно, вполне адекватной для выражения настроений и стремлений той части провинциальной метисной интеллигенции, из которой вышли и руководители, и основные кадры "Сендеро Луминосо". Эта среда сформировалась в результате быстрого распространения среднего и высшего образования в 60-70-е годы. По этому показателю Перу переместилась с 14-го места в Латинской Америке в I960 году на 4-е место в 1980 году. Особое значение образовательный взрыв имел в тех, наиболее отсталых андских районах, где книжное знание и испанский язык воспринимались индейским и метисным большинством как важнейшее средство сохранения векового господства креольской олигархии. Получить образование и в особенности дать образование детям значило получить возможность вырваться из забитости, нищеты, угнетенного положения, овладев "оружием" угнетателей. В 1969 году именно в Аякучо (одном из самых бедных департаментов Перу) развернулось массовое крестьянское движение, целью которого была не земля, как во многих других районах страны, а борьба против попыток отменить бесплатное обучение в школах.

Попав в университет, студенты неизбежно порывали с миром своих отцов, с его жесткой иерархией и патриархальной андской традицией и, возвращаясь в родные места физически, уже не могли вернуться психологически. Но в мир городской, вестернизированный, креольский они также не попадали: он продолжал отторгать их как провинциалов, метисов, говорящих на кечуа. Окончив университет, молодые интеллектуалы становились не носителями прогресса и просвещения. Университетское образование не означало для большинства молодых людей окончательного разрыва с господствующей ментальностью традиционного общества с его строгой иерархией, авторитетами и потребностью в учителе, внешнем руководителе. Разрушенную цельность традиционного мировосприятия не могли компенсировать сложные и противоречащие друг другу теории, которые предлагали западные социальные науки и философия. Цельность была найдена в той упрощенной версии марксизма-ленинизма, которая получила широкое распространение в перуанских университетах в 70-е годы. Марксизм-ленинизм, в особенности в его китаизи-рованном варианте, как "единственно верная и подлинно научная теория" в наибольшей мере отвечал интеллектуальным поискам порядка и прогресса в условиях все еще сохраняющегося полутрадиционного психологического контекста. Марксистская теория предлагала новый, жестко иерархичный порядок, к которому можно было приобщиться, приобщаясь к партии, и идею однолинейного прогресса, неизбежно приводящего к гармоничному будущему. Обращение к классикам марксизма означало обращение к авторитетам, к которым восходила теория "всесильная, потому что верная". Живой вождь и учитель "председатель Гонсало" выступал и как воплощение мудрости и образованности (профессор философии), и как единственный толкователь истины [8].

Возникновение "Сендеро Луминосо" стало, таким образом, результатом нескольких взаимосвязанных процессов: ускоренной модернизации и усилившегося социального исключения, демократизации образования и сохранявшейся узости рынка труда для тех, кто смог это образование получить, а также колоссальной психологической дезадаптации недавних выходцев из традиционной среды. В 1980 году после десятилетней кропотливой подготовки "Сендеро" начала вооруженные действия - взрывы мостов, линий электропередач, шахт, захваты поселков, сельскохозяйственных предприятий, государственных учреждений. В контролируемых ею "освобожденных зонах" "Сендеро" устанавливала свою власть и осуществляла "революционную законность": алькальдов, членов общинных советов, мировых судей и других представителей сельской администрации неизменно казнили "по приговору революционного трибунала". Сендеристы изгоняли, а зачастую и убивали деревенских богачей, торговцев, ростовщиков, а также бандитов и скотокрадов, терроризировавших местных жителей.

Поскольку характер перуанского общества определялся "председателем Гонсало" как "полуфеодальный", разрушению и физическому уничтожению подлежало все. не укладывавшееся в прокрустово ложе этой маоистской концепции: торговля, местная инфраструктура, а также все, связанные с ее поддержанием, - инженеры, агрономы, антропологи. Беспощадному преследованию подвергались крестьяне, оказывавшие какое-либо содействие правительству; преследовались и те, кто вопреки запретам сендеристов принимал участие в выборах. Со второй половины 80-х годов в соответствии с маоистскими канонами народной войны "Сендеро" перенесла ее "из деревни в город", достаточно быстро распространив свое влияние на часть поселков нищеты в Лиме, чечу в решающей степени способствовал экономический кризис.

Ни государственная власть, ни общество, ни основные политические партии Перу оказались абсолютно не готовы к появлению такого феномена, как "Сендеро Луми-носо". Скорость, с которой она расширяла пространство своего военного и политического присутствия, была тем более впечатляющей, что речь шла об организации принципиально сектантской, ни с кем не сотрудничавшей и не признававшей никаких союзников ни в стране, ни за рубежом. Пространство, в котором "Сендеро" претендовала быть единоличным демиургом общества "великой гармонии", должно было быть полностью расчищено. Отсюда непомерный, казалось бы, совершенно неоправданный уровень развязанного "Сендеро" насилия.

Характеристики

Список файлов доклада