phil_Neitzsche (735546), страница 3

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 3)

Естественно, что влияние Ницше на европейскую культуру, особенно на западную, было в сущности уни­версальным, а формы преломления творчества Ницше — почти бескрайне разнообразными. Это и должно бы­ло быть так, если принять во внимание, что влияние Ницше не было, по существу, целостным, — это сейчас мы приближаемся к тому, чтобы распознавать его про­тиворечивую и сложноустроенную целостность, — но раскладывалось на отдельные моменты и мотивы, вклю­чая и мотивы совершенно искаженного, почти полно­стью ложного истолкования Ницше. То, что при этом книга «Так говорил Заратустра» нередко находилась в самом центре внимания, легко объяснимо, — 'ведь эта книга представляет собою предельный и единственный во всем творчестве Ницше пример поэтически-фило­софского произведения, где стороны, поэзия и филосо­фия, встречаются в единстве, где ни одна сторона не пе­ревешивает. «Так говорил Заратустра» — эта книга по­падала в центр внимания читателей, привлекая своей ложной понятностью: на деле, именно вследствие един­ства ее поэтически-философского мифа, это, пожалуй, наиболее сложное создание Ницше. Срединное по сво­ему положению в творчестве Ницше, оно содержит в себе всю полноту его философских идей.

Одной из идей, медленно вызревавших в мысли Ниц­ше, была идея переоценки всех ценностей. Именно так должен был называться капитальный его труд, обдумы­вавшийся им в последние годы сознательной деятельно­сти. Этот труд должен был представить всю сумму фи­лософии Ницше. Однако эта идея присутствует и в кни­ге «Так говорил Заратустра» — не столько излагается, сколько именно присутствует как глубокая основа мыс­ли, к которой философ должен подходить с самых раз­ных сторон, пытаясь осмыслять ее. Коль скоро идея пе­реоценки всех ценностей получает здесь философски-поэтическое освещение, этим уже оправдано центральное положение книги во всей истории восприятия фи­лософии Ницше. И вот почему: то характерное для Ниц­ше самопонимание человека, человеческой личности, о каком уже шла речь, имело еще некоторые важнейшие стороны. Поразительным образом эти стороны связыва­ют Ницше со всем мировосприятием его эпохи, — однако так, что это нисколько не умаляет его роли первотворца и первоосмыслителя нового человеческо­го образа.

Каков же этот образ человека? Вместе со всей ес­тественной наукой своего времени — а она тут прокла­дывала пути новому образу человека или даже, скорее, проявляла, выводила наружу то, к чему склонялись са­ми же люди середины XIX века, помимо всякой науки, — Ницше был убежден, что человек — существо исклю­чительно посюстороннее, что у него чисто чувственная, материальная основа. Может быть, кому-нибудь пока­жется странным, что таков был взгляд философа-«иде-адиста», но это так. Вот он, человек: он брошен в этот мир, и ничего, кроме этой чувственности и материаль­ности, у него и рядом с ним нет. Нет и ничего потусто­роннего, нет ни богов, ни бога, ни судьбы — вообще нет ничего, что бы извне, как сила духовная, определяло жизнь человека и историю людей. Можно думать, что сам экстатический образ человека у Ницше возник как бы на внезапно освободившемся пространстве, — чело­век растет ввысь, может превышать самого себя, свою сущность именно потому, что «наверху» нет никакого сдерживающего его или направляющего его начала: че­ловек сам определяет свое бытие, но между тем опре­деляет и все бытие. Бытие это в некотором, весьма глу­боком, отношении есть все равно что ничто, все равно что опустошенность, из которой исчезло все само по се­бе высокое, идеальное. Однако главный факт — это то, что человек предоставлен сам себе. Хочет он того или нет, он управляет собой, управляет историей, он берет и себя, и свою историю в свои руки: он единственный, кто может обладать ею. Поэтому ницшевский «сверхче­ловек» (породивший в истории мысли такую путаницу) — это всего лишь человек, до конца осознавший свою роль в мире и понявший, что он, и только он — хозяин своей судьбы и своего бытия. «Сверхчеловек» Ницше — это призыв понять, что положение человека именно та­ково, и отделаться от любых иллюзий: религия, постро­енная на ней мораль — это для Ницше всего лишь за­старелые иллюзии. Бог для культуры — самое высокое, а для Ницше самое низкое и позорное: веровать в бога в его глазах стыдно и недостойно. Человек — один в ми­ре, он в мире одинок. Именно этот мир постигается за­тем как мир по существу внутренний, как внутреннее пространство экстатической личности.

Такой новый образ мира и человека и означал пере­оценку всех ценностей. Тут не было ничего надуманного! В этой переоценке отразилось лишь последовательное додумывание до конца тенденций XIX века — тех, что сказались и в естественной науке того времени, и в бес­сознательных склонностях людей, и в самом искусстве. Была во всем этом и самая благородная сторона: чело­век вдруг почувствовал себя хозяином своей судьбы, своего положения в мире, ощутил себя независимым от какой-либо философии или мировоззрения, какие он должен был бы непременно разделять. Был в этом и ка­кой-то новый источник человеческого достоинства, и момент равновесия человека и мира, оборачивавшийся особой прочностью самоощущения. Так — в наиболее благоприятных случаях. Ницше же вносил в эту ситуа­цию момент агрессивного отрицания традиции, такой действительно нигилистический момент, когда все ста­рое, заветное должно было непременно рушиться. По­скольку сфера устоявшейся веры и морали сокраща­лась, все это не могло не повести к тяжелым конфлик­там в душе многих, кто не способен был попросту отказаться от привычных взглядов и в то же время не мог избежать неблагого, разрушительного воздействия Ницше. Сейчас нам яснее, что Ницше, настаивая на пе­реоценке всех ценностей, невольно — как бы следуя прямоте и «честности» своего мыслительного склада — закреплял некоторую преходящую, характерную для середины XIX века ситуацию, некоторую иллюзию это­го времени — иллюзию, основанную именно на времен­ном равновесии человека и мира, человека и природы, иллюзию того, что отныне человек все сможет взять в свои руки и сумеет управлять всем. В том числе смо­жет взять в свои руки свою историю! Сама же история прекрасно опровергла подобные иллюзии. Однако при своем колоссальном влиянии Ницше не мог не нанести тяжелейший удар вере и морали людей: думая, что он пишет для совсем немногих («для всех и ни для кого», как значится в подзаголовке «Заратустры»), Ницше на самом деле предлагал людям следовать удобной для них иллюзии. Возвеличиваемая им самоопределяющаяся, направляющая себя личность должна была породить не­бывалое человеческое самоуправство. Так ярко сказав­шаяся в Ницше иллюзия полного человеческого самооп­ределения — она сказалась и помимо Ницше — навлек­ла на человечество огромные беды. В иных же случаях Ницше сознавал и открыто допускал, что человечеством управляют именно удобные для него иллюзии, — зна­ние, которое, казалось бы, могло способствовать тому, чтобы с разоблачительным недоверием относиться не только к традиционным верованиям и взглядам, но и к своим собственным мнениям и суждениям.

Мысль Ницше на деле совмещала в себе несовме­стимое, а такое совмещение и есть, собственно, пара­докс. Парадоксально неожиданна — и необозрима по своим последствиям — и книга Ницше «Так говорил Заратустра», этот затаенный и глубокий голос историче­ского сознания. В самой истории, затем в истории культуры, в истории философии и искусства мы до сих пор остаемся свидетелями того, что из этой книги выступа­ют, становятся достоянием сознания и осмысливаются новые вещи — все то, что до сих пор таинственным об­разом скрывалось, никем не замечалось в ней.

Самое высокое, что может пережить человек, учит Ницше – это "час великого презрения". Презрения к самому себе, к своим слабостям и порокам, к своей несправедливости, к "жалкому довольству собою", называемому добродетелью. "Но где же та молния, что лизнет вас своим языком? Где то безумие, что надо привить вам?

Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке: он - эта молния, он это безумие!"

«Бог мёртв» …

Этот пункт плана — попытка указать в ту сторону, откуда когда-нибудь сможет быть поставлен вопрос о сущности нигилиз­ма. Пояснение это ведет свое происхождение из такого мышления, кото­рое начинает впервые обретать ясность относительно позиции Ницше в истории западной метафизики. Указать же значит, уяснило одну из стадий западной метафизики, предположительно последнюю стадию ее, потому что иные возможности метафизики уже не могут становиться зримы постольку, поскольку метафизика через посредство Ницше в из­вестном смысле отнимает у себя свои собственные сущностные возмож­ности. Благодаря произведенному Ницше обращению, метафизика остает­ся лишь извращением в свою не суть. Сверхчувственное становится несостоятельным продуктом чувственного. А чувственное вместе с таким снижением своей противоположности изменяет своей собственной сущ­ности. Низложение сверхчувственного устраняет и то, что просто чувст­венно, и вместе с тем устраняет их различие. Низложение сверхчувст­венного заканчивается на «ни... ни...», что касается различения чувст­венного и нечувственного. Низложение заканчивается бессмысленностью. И все же оно остается непродумывае­мой, непреодолимой предпосылкой ослепленных попыток ускользнуть от бессмысленного просто посредством придания смысла.

В дальнейшем метафизика всюду понимается как истина сущего как такового в целом, не как учение такого-то мыслителя. У любого мыслителя свое особое философское положение внутри метафизики. Поэтому метафизику можно называть его именем. Однако в соответствии с тем, как мыслится здесь метафизика, это отнюдь не будет означать, что такая-то метафизика — это создание и собственность мыслителя как личности в публичных пределах культурного творчества. В каждую фазу метафи­зики зрима соответствующая часть пути, какой судьба бытия проклады­вает через сущее во внезапно разражающихся эпохах истины. Сам Ницше поступь западного исторического совершения истолковывает метафи­зически, а именно как восхождение и разворачивание нигилизма. Продумывание метафизики Ницше становится осмыслением ситуации и местоположения сегодняшнего человека, судьба которого, что касается истины его, иска мало изведана. Но если только осмысление такого рода не остается пустопорожним отчетом и повтором, оно поднимается над тем, что, собственно, осмысляется. Подниматься над чем-либо не означает не­пременно превышать, превосходить что-либо, не означает и преодолевать. Если мы осмысляем метафизику Ницше, то это не значит, что наряду с его этикой, теорией познания и эстетикой мы теперь прежде всего учи­тываем его метафизику, но это значит только одно: мы пытаемся прини­мать Ницше-мыслителя всерьез. Мыслить же, для Ницше тоже, значит представлять сущее как сущее. Всякое метафизическое мышление — это онтология или же вообще ничто.

Что же до нашей попытки осмысления, то тут все дело в том, чтобы приуготовить простой и неприметный шаг мышления. Приуготовляюще­му мышлению крайне важно проредить и просветлить те просторы, в пре­делах которых бытие вновь могло бы принять человека — в отношении его сущности — в некую изначальную сопряженность с ним. Быть при­уготовляющим — вот суть такого мышления.

Подобное сущностное, а потому везде и во всех аспектах лишь при­уготовляющее мышление движется в неприметности. Здесь любое со-мышление, даже и самое неумелое и неловкое, окажет существенную под­могу. Деятельность со-мышления никак не бросается тут в глаза, ее ни­как не оправдать ни значимостью, ни полезностью,— это посев, а сеяте­ли — те, что, быть может, не увидят ни побегов, ни спелых зерен и не узнают жатвы и урожая. Они служат севу, а еще прежде того подготов­ке к севу.

Севу предшествует пахота. И нужно сделать плодородным то поле, которое вследствие ставшего неизбежным владычествования страны ме­тафизики должно было оставаться заброшенным и никому не ведомым. Нужно прежде всего почувствовать, предощутить это поле, а потом уж отыскать и возделать. Нужно в самый первый раз пройти дорогой, ве­дущей к этому полю. Много еще есть на свете неведомых проселков, ве­дущих к полям. И однако, каждому мыслящему отведен лишь один путь, и это его путь,— и он, прокладывая его, обязан ходить по нему вперед-назад, вперед-назад, пока наконец не приучится он выдерживать направ­ление и не признает своим тот путь, который, однако, никогда не будет принадлежать ему; пока наконец не научится говорить то, что можно из­ведать лишь на этом и ни на каком другом пути.

Быть может, заглавие книги «Бытие и время» — веха на таком пути. В соответствии с сущностным переплетением метафизики с науками — метафизика сама его требует и все снова и снова стремится к нему, и нау­ки — поросль самой же метафизики,— приуготовляющее мышление иной раз само должно вращаться в кругу наук, потому что науки в многооб­разных своих обличьях то сознательно, то по способу своей значимости и действенности все еще притязают на то, чтобы задавать фундаменталь­ную форму знания, а равно и всего того, что доступно знанию. Чем од­нозначнее устремляются науки к предопределенному им техническому бытийствованию со всеми его впечатлениями, тем решительнее проявляется вопрос о той возможности знания, на какую притязают в технике, о ее способах, пределах, о ее правомочности.

Приуготовляющее мышление, его осуществление невозможны без воспитания — необходимо научить мыслить прямо посреди наук. Самое трудное найти для этого сообразную форму, так чтобы воспитание мыш­ления не падало жертвой смешения его с научным исследованием и с ученостью. Подобное преднамерение прежде всего подвергается опасности тогда, когда этому мышлению одновременно с тем постоянно приходится лишь отыскивать свое собственное местопребывание. Мыслить прямо по­среди наук значит проходить мимо них без презрения к ним.

Характеристики

Список файлов реферата