phil_Neitzsche (735546), страница 2

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

В России дух экстатизма великолепно выразил Алек­сандр Николаевич Скрябин — всем своим творчеством, и прежде всего своей «Поэмой экстаза» (1905), в ко­торой находит воплощение присущий самонаблюдаю­щей, самоистолковывающей личности порыв к будуще­му. Этот порыв как решительность движения вырастает на таинственных, полных мистического смысла, тихих томительных звучаниях, словно сосредоточенных на се­бе, словно внимательно слушающих самих себя. Поэти­ка экстатического в европейском искусстве рубежа ве­ков и основывается на этом феномене как бы самовслу­шивающегося и сосредоточенно наблюдающего за са­мим собой звука и слова: Клод Дебюсси завершает в 1894 г. симфоническую поэму «Послеполуденный от­дых фавна» по стихотворению Стефана Малларме, и, слушая это произведение, можно только удивляться то­му, с какой точностью поэтика его, сама динамика его погруженности в себя предвидена, уже воссоздана в литературном произведении Ницше «Так говорил Заратустра», — не говоря уже о том, что здесь можно найти и те же идиллические, полные сладостного томления эпизоды, что и у Малларме — Дебюсси. Как поэт, Ниц­ше стал одним из основоположников новой художест­венной поэтики творчества, а в то же время создал про­изведение, весь принципиальный философский смысл которого стал вырисовываться лишь значительно позд­нее.

К той же метафизике человеческого существования относится и другое понятие, или образ, Ницше — поня­тие сверхчеловека. Оно точно так же характеризует экстатическую человеческую личность, постигающую себя как таковую; однако сверхчеловек — это итог са­мопознания такой личности, идеал ее. И коль скоро су­ществование выходящей за свои пределы личности на­целено на будущее, то познавший себя человек и есть человек будущего. Сверхчеловек — это человек, уже извлекший из себя, в своей воле к власти, свои возмож­ности быть больше того, что он есть.

Разумеется, такой человек не имеет ни малейшего отношения к биологии, к эволюционной теории Дарвина и т.п., с чем легко смешивали ницшевское разумение че­ловека в век дарвинизма. И сам Ницше, говоря о «пес­товании» нового человека, подсказывал совре­менникам слишком краткие и близорукие способы ис­толкования своих представлений. Однако немецкое слово подразумевает отнюдь не только выведение но­вых пород или видов, но и дисциплину: дисциплинируя себя, то есть подчиняя себя воле к власти и борьбе за власть (с самим же собою!), человек, как мыслил его Ницше, устанавливает себя на то, чтобы быть больше самого себя, и умеет удержать за собой эту новую вы­соту. В этом смысле такой познавший себя человек, умеющий утвердить в себе такое самознание, и есть сверхчеловек. Как можно судить по поэме Клода Де­бюсси, да и по некоторым текстам самого же Ницше, поэтика экстаза далеко не всегда предполагает какую-то нервную взвинченность, истерику или даже возвы­шенный пафос стремления к цели. Экстаз может про­текать порой и в умиротворенных формах. Но экстати­ческому человеку, который живет пониманием своих устремлений к высшему и большему и который таким путем утверждает себя и свой мир перед лицом реши­тельно всех, очень просто сорваться на крик, истерику и как бы сорваться с цепи: он как-никак должен вытес­нить из мира всех остальных, а такая — пусть и внушен­ная эпохой — задача весьма двусмысленна. Ницшевское презрение ко всему серому, среднему, усреднен­ному, жалкому, филистерскому, низкому укрепляется его метафизикой и становится своего рода жизненной позой. Сам Ницше, измученный многими болезнями, почти неработоспособный в течение долгих лет, почти инвалид, часто попросту срывается, и такие срывы ло­жатся бременем на его философскую мысль, отягощая ее моментами жестокости, бесцеремонной нетерпимо­сти. Всякий раз ницшевская метафизика срывается на моральное и тогда выглядит аморализмом. Хотя смысл философии заключался совсем в ином — в том, чтобы возвысить человека или даже заставить человека под­няться до самого себя, то есть до уровня заданных ему возможностей! Когда Ницше рассуждает о войне (так­же и в книге «Так говорил Заратустра»), то такие рас­суждения со злонамеренной поспешностью представ­ляют как защиту войн. Однако коль скоро вместе с пер­сонажем книги Ницше, да и вместе с самим ее автором мы перенеслись в область мифа, нам не позволено вы­рывать из этого философско-поэтического мира какие-либо частности, заявляя, что они относятся не к мифу, а к самой действительности. Когда Ницше говорит о войне, то он имеет в виду не войну как реальность ис­тории XIX века — сам он как санитар участвовал во франко-прусской войне 1870—1871 гг. и был внутренне глубоко подавлен ее реальностью, — а известное из­речение Гераклита о войне (Полемос) как принципе различения вещей: «Война — отец всех, царь всех: од­них она объявляет богами, других — людьми, одних творит рабами, других — свободными» (фрагмент 53 в новом переводе А.В. Лебедева).

Здесь будет, кстати сказать, о том, как часто читали Ницше и как нельзя его читать. В романе Леонида Добычина «Город Эн» (1935) есть такой эпизод: «Конд­ратьева, вскочив с качалки, побежала к нам. Мы похва­лили садик и взошли с ней на верандочку. Там я увидел книгу с надписями на полях — «Как для кого!» — было написано химическим карандашом и смочено. — «Ого!» — «Так говорил, — прочла маман заглавие, — Зарату­стра». — Это муж читает и свои заметки делает, — сказала нам Кондратьева... У Кондратьевых был кто-то именинник. Толчея была и бестолочь. Я улизнул в «при­емную». Там пахло йодоформом. «Панорама Ревеля» и «Заратустра» с надписями на полях лежали на столе» ².

Этот эпизод романа относится к самому началу XX века: провинциальный интеллигент, врач, читает тогдаш­нюю новинку — русский перевод книги Ницше. Эта книга, лежащая на столе, потом еще несколько раз воз­никает в романе: на полях ее, может быть и вовсе не до­читанной до конца, потом дети рисуют свои картинки. Но манера чтения, подмеченная зорко наблюдавшим мелочи писателем, вызывает усмешку поспешностью реакции: казалось бы, хорошо, что книга задевает за живое и заставляет откликаться, когда вызывает несог­ласие, — однако реакция явно поспешна и слишком не­посредственна для такой книги, как «Заратустра», она разрывает ткань произведения и отрицает и уничтожает его как целое. Между тем мы уже видели, какого рода целое составляет это произведение, — оно уходит в об­ласть мифа, трудно поддающегося интерпретации и во­обще не поддающегося до конца разгадке, но и в этой области как бы плавно переходит в пространство, в бес­конечность. Именно поэтому вырывать что-то отдель­ное и частное из такого целого, торопиться соглашаться или не соглашаться с отдельными высказываниями ав­тора — дело неуместное для интерпретации, а для по­нимания и вовсе пустое. Увы! германист, представляю­щий русскому читателю произведения немецкой лите­ратуры, то и дело вынужден объяснять, что эти произ­ведения — трудные, а потому требуют к себе внима­тельного, особо бережного, неторопливого отношения. Так устроена эта литература, в чем можно видеть ее до­стоинство или, может быть, недостаток. Разве что Э.Т.А. Гофмана не приходится так представлять, потому что все читают его охотно и с удовольствием, он не тре­бует толкований и совсем не труден. Однако не только русский провинциальный врач, но и немецкие профес­сора долгие годы упорно читали Ницше именно так — «точечно», вырывая фразы из контекста, не находя клю­ча к тексту. А ключ — это уходящее в бескрайность це­лое текста.

Только путая Гераклита со второй — или с первой мировой войной, можно было превратить Ницше-анти­милитариста в проповедника войны. Только так — Ниц­ше — врага Германской империи и немецко-прусского императора — в их пропагандиста. Только так ненави­стника немцев, который даже считал зазорным для себя считаться немцем и был уверен (ошибочно!) в своем польском происхождении, — в германского национали­ста. Только так — юдофила Ницше в юдофоба, то есть ценителя евреев — в антисемита. Но недаром же Ниц­ше считал лучшим из поэтов Генриха Гейне и уверял, что уже повстречаться с евреем — благодеяние судьбы.

Трудно найти человека — философа или писателя, — который говорил бы о немцах столь резко и оскорби­тельно, как Ницше! Поэтому, читая Ницше, мы должны собрать все свое внимание и, главное, не торопиться.

В Ницше, наверное, много болезненного; сам назы­вая себя «декадентом» и непременно выписывая это слово по-французски (само явление пошло ведь из Франции), Ницше сознавал свою болезненность: может быть, есть что-то неестественное в той колоссальной дистанции, которую как высоту все снова и снова рвется взять Ницше — из глубины болезней, лишающих его сил, унижающих, пригибающих к земле, и до абсо­лютного здоровья «сверхчеловека», превышающего в себе человеческую обычность, человеческую норму. Ницше возвысился даже до того, чтобы идеей «вечного возвращения всего» благословить все сущее и живое, — тогда все, что ни есть, даже все самое среднее и по­шлое, все-таки в конечном счете достойно того, чтобы быть: жизнь хороша сама, как она есть, со всеми ее изъянами, пороками. Это высшее усилие мысли Ницше, и ему наверняка присуще что-то нездоровое: чрезмерно много нервных усилий, переломов и преломлений, слишком много «злобного коварства» (любимое выра­жение Ницше) тратит он на свое восхождение к высше­му, к здоровью. Вообще говоря, экстаз, исхождение есть нечто однобокое, пока он не уравновешивается возвращением к себе, а у Ницше такого равновесия нет и в помине, как нет его и во всей литературе, и во всем искусстве, и во всей эстетике экстаза на рубеже XIX— XX веков. Во всем этом большая односторонность, сплошной порыв, сжигающее себя пламя. Во всем этом есть и след, прожитой опыт французского декаданса 1880-х годов, декаданса, разрушающего гармонию по­коя и разделяющего леность и порыв, идиллию и борь­бу. Все это есть и в Ницше. Но ведь мы не обязаны «оправдывать» его во всем, а только должны самую односто­ронность его уметь прочитывать предельно многогранно.

Тем, кто привык слышать стереотипные приговоры Ницше, возможно, будет удивительно услышать о том, что вся поэтика и эстетика Ницше — это поэтика и эс­тетика героического. Ведь героическое по тривиальным представлениям никак не вяжется с декадансом! Но ге­роическое у Ницше и есть преодоление декаданса че­рез движение вверх, к здоровью, к самоутверждению, это борьба за самого себя как за «сверхчеловека» в са­мом себе, борьба за самопознание-самодисциплину, борьба, которую можно было бы назвать самоотвер­женной, если бы, по понятию Ницше, то не была борьба во имя себя, борьба за самоутверждение. Человек в этом порыве ввысь — согласно метафизике существо­вания, экзистенции, экстаза — берет на себя весь риск своего существования. Существование человека про­никнуто риском и полно героического. Этот риск веч­ного накала в порыве к высшему пьянит, а отсюда по­стоянные образы духовной одержимости и опьяненности: предпоследний из входящих в книгу «Так говорил Заратустра» текстов, переведенный у нас как «Песнь бродящих в ночи» (один из возможных вариантов пере­вода, соответствующий оригиналу книги), более изве­стен под названием «Опьяненная песнь», и такое наиме­нование вновь великолепно передает в целом всю эсте­тику, все умонастроение экстаза.

Как бы ни искажался Ницше своими первыми толко­вателями, его эстетика героического экстаза была без­ошибочно вычитана в его произведениях, и она произ­вела колоссальное впечатление на умы Европы. Что тут говорить, если в России наряду с А.Н. Скрябиным, уже подготовленным к восприятию ряда идей Ницше духов­ной традицией крайнего спиритуализма, идеи героиче­ского экстаза были усвоены и А.М. Горьким, причем они вошли в самую глубину его произведений. И знаменитые слова из пьесы «На дне» — «Человек — это зву­чит гордо!» — конечно же выражают собой суть взгля­дов Ницше. Человек, о котором заходит речь в этом столь выразительном восклицании, — это и есть чело­век, стремящийся превысить себя в борьбе за себя же, человек, желающий и «водящий» большего от себя и в себе. Не приходится и говорить о том, что подобная от­кровенная, прямолинейная фраза была бы немыслима в творчестве русских классиков XIX века. Однако у А.М. Горького, этого великого писателя, характер твор­чества заметно меняется, приобретает новые черты; в творчестве писателя появляется возможность прослав­ления «чистого» героизма вообще, чего прежде не бы­вало в русской литературе, но одновременно как-то особо и, возможно, не без влияния Ницше, усложняют­ся, или обостряются, образы героев — так, что в персо­нажах обретаются — совсем неопосредованно, или почти совсем неопосредованно — задатки как положи­тельных, так и отрицательных, дурных характеров. Од­ни резко сталкиваются с другими и вместе явно не ужи­ваются. То и другое словно болтается внутри личности, и одно может неожиданно просматриваться через дру­гое. Личности — с резкими углами. Хотя все это в твор­честве Горького создается на основе реалистического образа: внутрь его сплошной и жизнеподобной цельно­сти закрадывается такая возможность сбоя и пере­осмысления. Достаточно сравнить с этим хотя бы то, как часто в книге Ницше освещение и оценка событий и характеров меняются на противоположные (особенно в четвертой, сказочно-мифологической книге «Заратустры», предоставляющей до какой-то степени возмож­ность очеловечивания символически-экстатических персонажей повествования). Экстатизм Ницше может проникать, таким образом, и в традиционно-реалистиче­ское литературное творчество, воспринимающее вея­ния новой эпохи.

Характеристики

Список файлов реферата