73348 (702033), страница 2

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

Разны ситцы набивал.

Заработок мастерового мал. Его не хватает и на уплату оброка. Фабрика выматывает силы "отходника", его тянет к земле. Не выдержав, герой песни берет расчет. В деревню он приходит "весь оборванный, худой, словно жулик площадной". Без радости встречают его родные. Ведь его приход лишил их надежды получать из Питера хоть какую-нибудь денежную помощь.

Поживи-ка ты в деревне,

Похлебай-ка кислых щей,

Поноси худых лаптей…

Жизнь в городе кажется им завидной, труд на заводе – более легким, чем тяжелая крестьянская работа. Мастерового будят на заре:

Вставай, питерска натура,

Петербургский чистячок!

Песня лаконична. В ней нет детального повествования о лишениях вернувшегося домой фабричного. Герой просто подводит итог:

…Меня голод прохватил,

Все – домой я покатил…

Оглянулся на деревню

И махнул только рукой.

Слезы вытер, еду в Питер,

А надежды никакой.

РЕВОЛЮЦИОННЫЕ ПЕСНИ

Крепостничество пало. Крестьянские бунты перекатывались по России. В условиях борьбы крестьянства за землю и общественного подъема неизмеримо возросло значение демократической пропаганды. Важную роль в этом деле играли и революционные песни. В 1861 году Н. Огарев издает в Лондоне сборник "Русская потаенная литература", в который наряду с запрещенными стихотворениями вошли и песни. В 1863 году в Берне был напечатан сборник "Свободные русские песни", по образу которого выпускали последующие нелегальные песенники.¹

Пение становится неотъемлемой частью подпольных сходок. Острое политическое содержание, простые слова, выразительная мелодия волновали слушателей. Н. А. Морозов вспоминал позднее: "Хорошее пение всегда действовало на меня чрезвычайно сильно, особенно когда песня была "идейная", с призывом на борьбу за свет и свободу.¹

Весь свой пропагандистский пафос разночинцы обращали к крестьянству. Поэтому их агитационные песни "Камаринская", "Долго нас помещики душили…", "Дубинушка" и другие были рассчитаны на деревню. Однако сельские массы еще находились в плену царистских иллюзий. Песни, разоблачавшие самодержавие, не получили в то время сколько-нибудь широкого распространения. Зато их все чаще можно было услышать в передовой рабочей среде.

В рабочий репертуар в этот период вошли и такие песни, как "Ночь темна, лови минуты…" (Н. Огарева); "По пыльной дороге…"; "Слушай!" (И. Гольц-Миллера); "Спускается солнце за степи…" (А. Толстого); "Не слышно шуму городского…" (Ф. Глинки); "Нелюдимо наше море…" (Н. Языкова) и другие.

Эпоха героической борьбы народников с самодержавием обусловила появления в свет замечательных траурных маршей "Замучен тяжелой неволей…" (Г. Мачтета) и "Вы жертвою пали…" (А. Архангельского), ставших со временем любимыми песнями рабочих. Однако тогда их знал лишь небольшой круг революционеров и радикально настроенных студентов.

Подлинно массовыми эти песни стали позднее.

Народники не поняли исторической роли пролетариата. Прошли они и мимо его песен. А между тем период 60 – 90-х годов XIX столетия был временем возникновения рабочей песни в истинном значении этого понятия. Ее эволюция тесно связана с общим развитием рабочего сознания, с ростом пролетариата, с усилением его организованности и сплоченности.

Жизнь пролетариев капиталистической России в те годы ярко изображают шахтерские песни. Типичным образцом горняцкой поэзии того времени является известная песня о Грушевском руднике ("На Донской земле привольной…"), дошедшая до нас в нескольких вариантах и весьма интересная в художественном отношении. Определения в ней даны краткие, зримые:

Подхожу я к ламповой,

Там народ стоит толпой,

есь оборванный, худой…

Зубы ясны, глаза красны,

А рубашки как смола.

Невольно вспоминается превосходная картина Е. Касаткина "Углекопы. Смена", на которой изображены горняки в жалком рубище, покрытые густым черным слоем угольной пыли, только блестит полоска зубов и горят воспаленные глаза. "Это почти сплошь люди с бледными лицами землистого тона, с глубоко въевшейся в поры кожи угольной пылью, с синими кругами вокруг глаз, - писал исследователь Донецкого бассейна Л. Либерман, - вечно хрипящие, кашляющие и сплевывающие густую, вязкую, как уголь черную мокроту"¹.

"Ямы" и "Норы" – так называет песня жилища горняков. "У хорошего помещика скот помещался лучше, чем несчастные шахтеры, жившие в землянках", - подтверждает историк П. И. Фомин. Многочисленные пореформенные горняцкие песни – это сплошной стон и гневные сетования на тяжелую долю.

Не лучшим было положение рабочих и в других отраслях промышленности. Однажды, обходя одну из ивановских фабрик, писатель-семидесятник Ф. Н. Нефедов обратил внимание на мальчиков, напряженно работающих при сушильных барабанах и на вешалах. Нефедов спросил сопровождавшего его фабриканта, как складывается их дальнейшая судьба.

Тот, подумав, ответил:

"-Бог знает куда они у нас деваются, мы уж как-то их не видим после.

- Как не видите!..

- Да так, высыхают они.

Я принял это выражение за чистую метафору, - пишет автор, - и переспросил:

- Вы хотите сказать, что впоследствии они переменяют род своих занятий, или они перейдут на другую фабрику?

- Нет, просто высыхают, совсем высыхают! – отвечал серьезно фабрикант"¹.

Народник С. С. Синегуб, посетивший в 70-х годах одну из ткацких фабрик, писал о ней: "Боже мой! Какой это ад!.. Воздух невозможный: жар и духота, вонь от людского пота и масла…Я пробыл на фабрике не более двух часов и вышел оттуда очумелый и с головной болью"². Придя домой, поэт написал стихотворение "Дума ткача":

Грохот машин, духота нестерпимая,

В воздухе клочья хлопка,

Маслом прогорклым воняет удушливо –

Да, жизнь ткача нелегка…

Стихотворение вскоре проникло в рабочую среду. На основе его сложили песню, которая разошлась по всей России ("Мучит, терзает головушку бедную…", "Грохот машин, духота нестерпимая…"). Аналогичной была судьба стихотворения Д. А. Клеменца "Дума кузнеца".

Передовые пролетарии сознательно пропагандировали лучшие песни народников. П. А. Моисеенко, работавший в 1877 году на Новой бумагопрядильной фабрике, вспоминает: "Завели хор… Ставили революционные песни "Долго нас помещики душили…" и "Свободушка", напев "Лучинушки". Эффект был поразительный".³

Текст одной из первых рабочих революционных песен был напечатан в 1876 году в народнической газете "Вперед". В стихотворении неизвестного рабочего "не трава в степи колышется…" говорилось:

Так восстань же, сила мощная,

Против рабства и оков!

Суд чини, расправу грозную:

Зуб за зуб и кровь за кровь.

Этот призыв слышится и в известной песне "Ткачи", сложенной рабочими-революционерами П. Моисеенко и С. Штрипаном. После забастовки 1878 года на Новой бумагопрядильной фабрике ряд ее участников арестовали, в их числе были Моисеенко и Штрипан. В тюрьме они сложили свою песню, в которой рассказали о забастовке. Тогда же П. Моисеенко написал вторую песню – "Я хочу вам рассказать…", разоблачавшую не только капиталистов, но и попов, полицию, министров, самого царя.

Клич организованной борьбы с самодержавием в 70 – 80-х годах звучал лишь в произведениях еще многочисленных передовых представителей рабочего класса. Слабость социальной тематики рабочего фольклора этого времени заключается именно в отсутствии широких политических обобщений.

По форме песня становилась все более разнообразной, гибкой. Малозаметные, на первый взгляд, но интересные изменения произошли в поэтике песен еще в конце XVIII – начале XIX столетий. Уже тогда традиционная условно-символическая система образов не вмещала картин новой действительности. В песни все чаще вторгалась новая производственная лексика: завод, фабрика, контора, корпус, машины, подрядчики, обер-штейгер, мастер, шлихтовальщики, ткачи, рудобойные молотки, протыкальник, шпурик, болоток; военная: офицеры, казарма, гарнизон, госпиталь, конвой; бытовая: компанья, школьные, манерные девицы, чай, ситец.

Вторжение новой лексики непрерывно продолжалось на протяжении всего XIX века, а второй половине его в песни все чаще стали проникать новые слова, связанные с борьбой рабочего класса: борцы, тюремный замок, каторга, забастовка, жандармы, рабство, свобода, эшафот и т. д.

Вместе с тем влияние крестьянской традиционной лирики еще весьма ощутимо. И, в частности, в лексике, в обилии ласкательных и уменьшительных суффиксов у существительных (горюшко, ручушки, глазушки, работушка, зимушка, голосочек, будилочка, зверочки, лесочки, лужочки и т. д.). Еще встречаются даже краткие прилагательные (бела ручка, стальны ключики, чисто полюшко, худа долюшка).

Менялась не только лексика. Иным становился весь поэтический строй рабочих песен. В ранней рабочей поэзии встречались и правильные литературные размеры. Например, известная песня горняков "О, се горные работы!.." написана правильным четырехстопным ямбом. Очевидно, ее автор был грамотен и хорошо знаком с литературными песенными образцами своего времени.

Во второй половине XIX века еще заметнее в творчестве немногочисленных передовых пролетариев прослеживается стремление овладеть литературной формой, чему немало способствовало проникновение в фабрично-заводскую среду революционно-демократической литературы. Например, прокурор петербургской судебной палаты в своем заключении по делу о распространении "преступной пропаганды" среди рабочих Сестрорецкого оружейного завода между прочим писал: "Поступили на работу в слесарный цех трое молодых людей, занимающихся распространением запрещенных изданий в среде заводских рабочих". Одним из упомянутых "молодых людей" был девятнадцатилетний Николай Майков, автор ряда антиправительственных песен и стихотворений. Произведения Майкова и его товарищей относятся к индивидуальному авторскому творчеству. Таковы, например, и стихи другого рабочего поэта – Н. Васильева, также привлекавшегося за распространение нелегальных сочинений:

Ноет мое сердце,

Глядя на отчизну,

Глядя на несчастных

Земляков-рабов.

Долго ль, еще долго ль

Время золотое

Не придет в Россию,

Матушку родную.

Правдиво рисуя капиталистическое производство, песенная поэзия рабочих этого времени тяготеет к "повествовательности", подробному описанию завода, фабрики, цеха, вроде:

Корпус длинный, полверсты,

Во стенах связи толсты,

А внутри паровики,

Там шуруют мужики.

Они день и ночь шуруют,

Во котлах вода кипит,

Колесо паром вертит…

Позже изображение производства станет еще более конкретным. Но и в рассматриваемое время песня стремится к возможно более точной передаче заводской, фабричной или рудничной обстановки. Складывались песни обычно об отдельном конкретном предприятии ("У Лафузова на фабрике…", "У Брюханова в заводе…", "Как рабочи Голубкова…", "Как на Маре на реке…", "Нова фабричка Каулина купца…"). Герои песен – рабочие одного завода, одной профессии.

Большинство песен того времени, продолжавших развиваться на народной песенной основе, уже зарифмовывается, правда, рифмовка чаще всего наиболее простая – парная:

Стоит сахарный завод,

Да всё разный народ.

Три дня праздничка ждали,

Да всё праздновали;

Выходили на лужок,

Становилися в кружок…

Шахтер в клеточку садится,

С белым светом распростится:

"Прощай, прощай, белый свет,

Тебя увижу али нет.

Прощай, ясная заря,

Прощай, милочка моя…"

ПЕСНИ РАБОЧИХ

С начала 900-х годов в стране назревает революционный кризис. По городам России прокатывается мощная волна стачек и забастовок. В это время крепнет и рабочая песенная поэзия. Чтобы разобраться в ее многообразии в этот период, целесообразно выделить три большие жанровые группы: лиро-эпическую, сатирическую и гимническую.

Лиро-эпический жанр охватывает большой круг произведений о дореволюционном рабочем быте. В 1905 –1907 годах в их содержании усилились героические ноты, обусловленные открытой вооруженной борьбой рабочего класса со своими угнетателями.

Конкретная, способная передавать психологические переживания героев лиро-эпическая песня объединила функции традиционных лирического и исторического жанров. В этом плане она – предшественница современных советских песен, которые, по определению В. Я. Проппа, "могут быть названы не только эпическими и лирическими, но и историческими в полном смысле слова"¹.

Качественно новое явление, лиро-эпическая рабочая песня этого периода в то же время тесно связана с более ранней фабрично-заводской песенной поэзией.

Среди произведений этого жанра в конце 90-х – начале 900-х годов обширную группу образуют те, в которых продолжены вековые мотивы горя и страдания. "В фабричных песенках нет бодрых настроений, - писал один из собирателей уральского фольклора, - в них сквозит тяжелое сознание невозможности изменить невыносимый порядок вещей…". Примером могут быть записи вроде следующей:

Посмотрю на свово сына:

Сердце оборвется.

Та же горькая судьбина

Ему достается.

"В первые годы моей работы, - вспоминает старый большевик Ф. Н. Самойлов, - проявление классового самосознания рабочих было крайне слабым. Люди ежедневно с утра до ночи терпеливо работали, жили в тяжелой нужде и не выражали почти никаких признаков протеста или недовольства".¹

"Получили пятак – иди в кабак", - с горечью шутили московские рабочие, о невеселой жизни которых говорилось не только в песнях, но и в пословицах, поговорках, присказках, вроде: "Живем да хлеб жуем", "Щи – хоть тряпье полощи", "Крупинка за крупинкой бегает с дубинкой", "Рабочий давно на харч в аду зачислен", "На заводе ад, а кругом – смрад". Сохранившиеся песни рассказывают невеселую правду о жизни рабочих окраин. Покосившиеся хибары, огороды, пустыри, мусорные свалки…

Характеристики

Список файлов реферата