55544 (670801), страница 3
Текст из файла (страница 3)
В марте Гитлер захватил Прагу и, таким образом, нарушил Мюнхенский договор. Принимая во внимание стратегические выгоды Германии, ликвидация Чехословакии имела целью увеличить давление на Варшаву и заставить её принять притязания Берлина. И здесь имелись в виду не вопросы «коридора» или Данцига, а признание Польского государства недееспособным, превращение Польши в вассала Германии. Территориальные проблемы, а особенно вопрос о Данциге, Гитлер мог решить в свою пользу и в рамках мюнхенской системы56. Формулировка дальнейших задач была уже связана с её нарушением.
В начале марта Гитлер наверняка не предусматривал ещё развязывания войны с Польшей57. В противном случае захват Праги следовало бы трактовать как величайшую ошибку в политической карьере фюрера. Этот захват менял политику западных держав по отношению к Берлину, что позволило Польше выйти из политической и военной изоляции, а локализация конфликта с ней становилась невозможной. Иными словами, если целью Гитлера было лишь подчинение Польши на военной основе, то перед 12 марта 1939 г. он мог это сделать относительно быстро и в условиях локальной европейской войны, после чего его уже ожидала война мировая58.
Тем временем, 10 марта на XVIII съезде ВКП Сталин выступил с докладом, в котором остановился и на вопросе о международном положении Советского Союза. Его выступление не содержало типичных антигерманских выпадов (наверное, это было своеобразным «ответом» на январское выступление Гитлера, где отсутствовали антисоветские акценты). Сталин высказал мнение, что «новая империалистическая война уже началась». Великобритания и Франция отказались от политики коллективной безопасности и ведут гибельную политику попустительства агрессорам. По мнению Сталина, они ставили цель поссорить Германию с СССР и спровоцировать конфликт между этими государствами. Большевистский вождь заявил, что Советскому Союзу следовало соблюдать осторожность, не давая втянуть себя в конфликты «провокаторам войны, привыкшим загребать жар чужими руками»59. Но если целью Сталина было намерение обратить внимание на существующую возможность урегулировать заново отношения с Германией, то намёки, судя по всему, не были сразу правильно поняты60.
В первом сообщении о выступлении Сталина, подготовленном в германском посольстве 11 марта 1939 г., было отмечено, что, по мнению советского вождя, «антикоминтерновский пакт» скорее направлен против демократических держав, чем против Советского Союза. Сталин по-прежнему старался придерживаться политики невмешательства в вооружённые конфликты и одновременного укрепления боеспособности Красной Армии61. 13 марта германский посол в Москве граф Вальтер фон Шуленбург направил в Берлин два важных документа, касающиеся XVIII съезда: подробный отчёт о выступлении Сталина, а также краткий анализ ожидаемой политики Кремля в отношении Польши и Румынии, вытекающий из его доклада62. В первом из документов Шуленбург между прочим ссылался на сформулированные Сталиным принципы внешней политики Советского Союза. Одним из них было правило, что СССР будет поддерживать народы, ставшие жертвой агрессии и борющиеся за независимость своей страны63. По крайней мере первоначально, именно этот отрывок выступления Сталина Шуленбург считал самым важным. Анализируя содержание выступления советского вождя в контексте советской политики в отношении Польши и Румынии, посол доказывал, что, в случае германской агрессии против этих государств, о чём говорилось в Москве, они могут рассчитывать на помощь Советского Союза64. Подобным образом высказывались советские дипломаты в Лондоне, считая, что выступление Сталина было обещанием оказать «помощь соседям в случае германского нападения» на них65. Можно предположить, что в марте германская дипломатия не была её полностью уверена в том, каково будет отношение Москвы к польско-германскому кризису.
В последних числах марта 1939 г. международную обстановку в значительной степени изменили британские гарантии Польше, которые, без сомнения, укрепляли позицию Варшавы, находившейся под угрозой германского ультиматума66. Когда информация о британских гарантиях дошла до Гитлера, тот пришёл в ярость и угрожал, что «приготовит [англичанам] дьявольский напиток»67. В прозвучавшей 1 апреля 1939 г. в Вильгельмсхафене речи фюрер обвинил Лондон за его политику «окружения» Германии при помощи «союзников», а также предостерёг англичан от попыток «таскать каштаны из огня для западных держав», так как можно при этом обжечь пальцы. Он издевался над попытками Англии заключить соглашение с «большевистской Россией Сталина»68. С.Жерко правильно заметил, что в выступлении Гитлера в Вильгельмсхафене можно найти сходство с выступлением Сталина 10 марта. Вскоре фюрер приказал германскому генштабу начать подготовку к войне с Польшей69.
В первой половине марта в Лондоне возник проект подключения Советского Союза к акции «устрашения Гитлера»70. Это предложение не вызвало энтузиазма в Восточной и Центральной Европе71. Поскольку на Даунинг-стрит перспектива сотрудничества с СССР также не была встречена с большой радостью, решили сосредоточиться на гарантиях Польше72.
Британские гарантии, данные Польше, имели серьёзные последствия для Москвы. Они действительно предохраняли от гитлеровской агрессии и СССР. Можно даже сказать, что Сталин как бы получил более солидный «страховой полис», чем предложения, предоставленные Польше западными державами. Ибо Гитлер не имел никакой реальной возможности атаковать СССР, не одержав предварительно победу над Польшей и её западными союзниками. А это означало, как тогда могло показаться, по меньшей мере длительную военную кампанию. Такая ситуация только усиливала роль Москвы и повышала цену возможного сотрудничества с ней73. Беспокойство могла вызывать только теоретическая возможность преодоления «польского кризиса» путём международной конференции типа мюнхенской, т.е. без участия СССР74. Разве что Гитлер не был заинтересован в подобном преодолении, ибо он прежде всего стремился к полному подчинению себе Польши, чего трудно было бы достичь в ходе переговоров с западными державами. Дискуссии по вопросам Данцига и «коридора» имели для него лишь пропагандистское значение.
В Москве в начале апреля 1939 г. уже хорошо понимали ситуацию. Советский агент Рудольф фон Шелиа мог уже знать о том, что Варшава отвергла германский «ультиматум». Таким образом, в Кремле наверняка отдавали себе отчёт в неизбежном повороте в польско-германских отношениях. Известны были также британские гарантии Польше. Возможно, имелись сведения и о том, что в Лондоне их трактовали лишь как «демонстрацию» и не намеревались предпринимать никаких военных шагов для реализации данных Польше обязательств75. В Кремле наверняка тщательно анализировали ситуацию, которая начала приобретать такой выгодный для Москвы оборот. 21 апреля Сталин в присутствии Молотова, Микояна, Кагановича и Ворошилова принял в своём кабинете в Кремле одновременно Литвинова и Потёмкина, а также вызванных для консультации советских послов: И.М.Майского (из Лондона), А.Ф.Мерекалова (из Берлина), советника посольства Крапивенцева (из Парижа). Видимо, именно в этот день, между 13.15 и 16.50 было принято решение об интенсификации переговоров с Германией и осуществлении поворота в советской внешней политике76. Может быть, именно в ходе этого совещания Литвинова попросили подать просьбу об отставке. Следующий его визит в кабинет Сталина состоялся 3 мая, т.е. в день, когда «Политбюро удовлетворило просьбу Литвинова об отставке и освободило его от обязанностей народного комиссара иностранных дел»77. Мерекалов, оценивая тогдашнюю политику Гитлера и его цели на международной арене, якобы выразил мнение, что фюрер начнёт агрессию против Советского Союза через 2 — 3 года и поэтому следовало бы отвергнуть германские «авансы». Для Сталина, убеждённого в необходимости заключения соглашения с Гитлером, подобные взгляды Мерекалова наверняка дисквалифицировали его как советского представителя в Германии. Неудивительно, что в Берлин он уже не вернулся78.
Германская дипломатия интерпретировала факт отставки Литвинова как результат разыгравшегося в Кремле конфликта по вопросам стратегии и тактики советской внешней политики. Проанглийская ориентация бывшего народного комиссара иностранных дел не была одобрена Сталиным, который в марте объявлял, что Советский Союз не даст втянуть себя в войну79. Назначение Молотова на должность главы советского внешнеполитического ведомства обозначало, по мнению немцев, установление контроля Сталина над внешней политикой Советского Союза. Молотов, в понимании германских дипломатов, был только фигурантом: практической работой комиссариата должен был управлять Потёмкин. В дипломатическом корпусе в Москве комментировали дело таким образом, что неожиданная смена народного комиссара иностранных дел предвещала скорый поворот в советско-германских отношениях80.
В Польше не увидели потенциального воздействия вышеупомянутых изменений в международной обстановке на позицию советской стороны. Прежде всего потому, что в Варшаве положение Москвы оценивалось как очень тяжёлое при отсутствии, в действительности, какого-либо поля для манёвра. Перспективу нормализации советско-германских отношений считали нереальной в свете враждебного отношения Гитлера к России, тем более, к России коммунистической81. Кроме того, Берлин в последний период целенаправленно стремился к созданию антисоветского блока с участием Польши. В ультимативном тоне он требовал от Варшавы согласиться с подобным проектом. Это должно было убедить польских руководителей в непреходящей значимости антисоветских установок Гитлера. Сверх того, советская сторона старалась сохранить у поляков уверенность, что никакой поворот в её политике по отношению к Польше невозможен, а в случае конфликта с Германией Польша может рассчитывать на «благожелательный нейтралитет» и поставки сырья. Такое заявление сделал 10 мая во время своего визита в Варшаву в беседе с министром Беком заместитель народного комиссара иностранных дел Потёмкин. Целью этого визита в Варшаву был зондаж готовности поляков сопротивляться Гитлеру, в том числе — с использованием возможной советской помощи82.
В Берлине заметили, что роль Москвы в сложившейся весной 1939 г. на международной арене ситуации являлась ключевой. В историографии продолжается спор о том, которая из сторон первая проявила инициативу зондажа, касающегося соглашения: Советский Союз или третий рейх83. Однако, нет сомнений, что ход событий привёл к ситуации, в которой завязывание сотрудничества затрагивало интересы обеих сторон.
В начале мая в политическом отделении германского министерства иностранных дел была проанализирована политика Кремля на международной арене за первые месяцы 1939 г. Указывалось, что начало германо-советских переговоров свидетельствует о принятии обеими сторонами правила: в случае вооружённого конфликта в Европе «внутриполитические и мировоззренческие различия не должны препятствовать созданию союза, даже тогда, когда идеологическое противоречие столь же велико, как отличие ультракапиталистической, абсолютной английской монархии со свободным рынком от антикапиталистического и атеистического, коммунистического большевизма». По мнению аналитиков из Берлина, принятие советской стороной такой точки зрения тотчас же ставило Германию в более выгодное положение, чем «западные демократии». Идеологическое различие между Россией и третьим рейхом было меньше, чем общественный строй «государства передового пролетариата» и «капиталистической английской монархии». Они отмечали, что в течение ряда лет причины разногласий между Германией и Россией носили исключительно идеологический характер. Однако теперь, в связи с новой советской точкой зрения на значение «идеологических противоречий» для внешней политики, не будут возникать проблемы подобного рода. Тем более, что Москва, присоединившись к предлагаемому Лондоном антигерманскому блоку, только укрепила бы позицию своих соседей — Польши, Румынии и Британской империи (Индия). Зато участие Советского Союза в войне «совместно с Германией против Польши было бы менее рискованным и могло бы (помочь) вернуть старые белорусские и украинские земли, переданные Польше»84. Несомненно, уже в мае в Берлине предвидели, какую цену им придется заплатить за нейтрализацию Москвы и за срыв усилий западных держав по втягиванию Россию в антигерманский блок. Цитированный документ представлял мнение министерства иностранных дел Германии, поскольку спустя месяц при посредничестве аналитического бюро из Гамбурга, связанного с Абвером, его довели, с небольшими стилистическими изменениями, до сведения других министерств рейха85.
Гитлер, приняв решение о вооружённой расправе с Польшей, стремился изолировать Варшаву на международной арене и, тем самым, локализовать планируемую войну. С этой целью германская дипломатия активизировала усилия на нескольких направлениях одновременно. Во-первых, Берлин оживил отношения с Советским Союзом, который уже несколько лет сигнализировал о своей готовности к сотрудничеству с Германией. Во-вторых, германское внешнеполитическое ведомство предприняло шаги, направленные на ослабление союза западных держав. Германия старалась разъяснить дипломатам Запада, что она обладает огромным полем для манёвра в отношениях с СССР. По всей видимости, она не была заинтересована в том, чтобы держать в тайне возможность поворота в германо-советских отношениях. Настойчивое сосредоточение внимания на такой возможности должно было оттолкнуть западные государства от поддержки Польши. Показать на международной арене: положение, в которое попало Польское государство, столь тяжело, что, даже принимая во внимание все обстоятельства, никакая помощь не будет возможной — отвечало интересам германской дипломатии. Именно в этом состояла цель германской «тайной пропаганды»86. К её достижению стремился, почти открыто информируя о собственных намерениях, французский посол в Берлине Р.Кулондр, рапорты которого в значительной степени повлияли на оценку международной ситуации на Кэ д'Орсе87. 23 мая 1939 г. премьер-министр Франции Э.Даладье следующим образом характеризовал французскому послу в Лондоне А.Корбинну шаги, которые намеревалась предпринять германская дипломатия для решения «польской проблемы»: «Господин Риббентроп не исключает целиком гипотезы, которая в настоящее время является преобладающей. По мнению шефа германского Министерства иностранных дел, Польское государство неустойчиво, рано или поздно оно будет обречено на гибель; (Польша) будет снова разделена между Германией и Россией. Замысел такого раздела прямо содержится в концепции Риббентропа о повороте в советско-германских отношениях. Министр иностранных дел рейха считает, наконец, что такой поворот в будущем явится необходимым и неизбежным. Он находится в согласии с природой вещей, так же как и в согласии с наиболее живучими традициями Германии. Ясно, что это позволит надолго развязать польско-германский конфликт или, откровенно говоря, просто ликвидировать Польшу методом, недавно использованным против Чехословакии. Особенно важно, что это позволит (в результате. — С.Д.) победить Британскую империю»88.
Германия осознавала, что в случае присоединения Москвы, даже на словах, к создаваемому западными державами антигерманскому блоку, локальная война с Польшей в условиях невмешательства западных держав являлась невозможной89. Поэтому весной и летом 1939 г. Берлин ставил своей действительной целью на международной арене создание как можно более широкой базы для переговоров, приберегая козыри для планируемой крупной игры с Советской Россией. В данном контексте следует рассматривать заключение союзов о ненападении с Балтийскими государствами, а также интенсификацию переговоров с советской стороной: постепенный переход от общих экономических и хозяйственных вопросов к самым важным политическим проблемам. В министерстве иностранных дел Германии знали о том, что Москва заинтересована в обострении политической ситуации и у неё нет никаких поводов, чтобы сохранять status quo в Европе. Кремль, пользуясь растерянностью, которая могла возникнуть в результате вооружённого конфликта между Германией и Польшей, имеющей за спиной западные державы, с удовольствием подчинил бы себе не только часть Польши, но и Балтийские государства и Финляндию. Кроме того, Берлин обладал информацией о том, что формула о возникновении casus foederis90 также в случае «косвенной агрессии», объявленная советской стороной во время переговоров с западными державами, означала, на самом деле, требование предоставить СССР свободу действий в Балтийских государствах и Финляндии91.
Таким образом, Гитлер располагал достаточной информацией о советских намерениях. Сотрудничество с Кремлём не было для него необходимым, чтобы расправиться с Польшей, но оно играло существенную роль как средство, которое могло привести к изоляции последней и потере ей западных союзников. Договор, подписанный Риббентропом и Молотовым 23 августа 1939 г. в Москве, по плану Гитлера должен был окончательно отбить охоту у западных держав к вооружённому вмешательству в германско-польский конфликт. Поэтому пакт о ненападении с СССР был для Берлина неоценимым документом, хотя и понимаемым исключительно как тактический шаг, имеющий, главным образом, пропагандистское значение.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
