55544 (670801), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Геринг, очевидно, не упомянул о собственных суждениях, высказанных в присутствии Канделаки, относительно развития советско-германских отношений. Сообщая полякам о советских предложениях по вопросу о восстановлении политики сотрудничества с Германией, Геринг стремился вызвать сомнение у своих польских собеседников, подрывая их доверие к политике Кремля. Прежде всего, он хотел убедить Варшаву придать польско-германским отношениям явно антисоветский характер. Хотя Ю.Бек искусно нашёл выход из этого положения, намерения, которыми руководствовалась советская сторона, должны были быть понятны и польским дипломатам. Из этого вытекало, что Москва не теряла надежд восстановить сотрудничество с Германией, и только отрицательное отношение канцлера мешает осуществлению советских планов. Данный вывод должен был иметь для польской дипломатии определяющее значение при формировании в будущем оценок перспектив развития германо-советских отношений. В то же время, в Варшаве избегали официальных антифашистских деклараций, не находила там одобрения и политика «Народного фронта», провозглашённая советской дипломатией. Одновременно, контроль за деятельностью представительства Коминтерна в Польше и в соседних государствах давал Варшаве возможность получить сведения о неофициальной линии советской внешней политики.
На VII конгрессе Коминтерна (июль 1935 г.) его генеральный секретарь Г.Димитров прямо сказал: «Наша борьба против варварского фашизма не означает, что мы стали сторонниками лицемерной и продажной буржуазной демократии! Да, мы не демократы!.. Цель нашей борьбы против фашизма не восстановление буржуазной демократии, а завоевание советской власти»31. Выводы, сделанные в результате наблюдения за всей совокупностью действий СССР на международной арене, давали польской дипломатии материал для оценки истинного содержания советской внешней политики32. Все это не вызывало в Варшаве доверия к политике Кремля.
Немцы, сохраняя отрицательное отношение к Польше, продолжали попытки уговорить её принять свои антисоветские концепции. В августе 1936 г., когда советско-германские отношения значительно ухудшились, Г.Геринг в беседе с Я.Шембеком, определяя роль Советского Союза в германско-польских отношениях, отметил: «Мы совершенно убеждены в том, что Советы рано или поздно перейдут в наступление, о чём свидетельствуют интенсивное вооружение и советско-чешское сотрудничество. С момента начала советского наступления и Польше и Германии, хотят они того или нет, придётся действовать совместно, ибо прежде всего это наступление будет направлено против них»33.
Большинство историков считает Мюнхенский договор переломным в развитии событий, предшествовавших началу Второй мировой войны. Однако, несмотря на все оговорки и мнения, доминирующие до сих пор в историографии, этот договор превратился для Гитлера в поражение. Фюрер, решительно стремившийся развязать локальную молниеносную войну с Чехословакией, оказался вовлечённым в дипломатические переговоры. Несмотря на то, что в результате этих переговоров Гитлер получил согласие на удовлетворение своих притязаний, ему, однако, пришлось предоставить западным державам право, вопреки своей воле, участвовать в решении проблем Восточной и Центральной Европы34. Надежды западных держав, связанные с созданием мюнхенской системы, базировались на убеждении в невозможности нарушения дипломатических норм в соответствии с принципом pacta sunt servanda35. Но Гитлер отвергал традиционный этикет и «мещанскую нравственность». Исходя из предпосылок философии модернизма, он устанавливал, что договорные обязанности не должны представлять собой ограничений для современного политика. Чехословакия после Мюнхенского договора полностью зависела от фюрера, который в любой момент мог решить ее судьбу36.
В то же время, в связи с выдвижением третьим рейхом притязаний в отношении Польши, появилась сёрьезная угроза подрыва основ проводимой министром Беком политики балансирования. Германские требования были представлены польской стороне 24 октября 1938 г. министром иностранных дел Иоахимом фон Риббентропом в беседе с польским послом в Берлине Юзефом Липским. Берлин добивался включения Данцига в состав рейха, признания за Германией права на экстерриториальную автостраду через «польский коридор», а также присоединения к антикоминтерновскому пакту. Этот пакт намеревались пополнить консультационной частью, следовательно, Варшава обязалась бы согласовывать свою внешнюю политику с Германией. Последнее являлось основным пунктом германских притязаний37. Требования Берлина не несли в себе ничего нового, но на этот раз были соединены в один блок вопросы, которые Берлин хотел «совокупно» урегулировать, проявляя не замечавшуюся ранее решительность.
Гитлер имел серьёзный повод, чтобы избрать именно этот момент для принятия основных решений относительно Польши. Во-первых, польская акция против Чехословакии повлияла на изоляцию Варшавы на международной арене. Это привело к тому, что преимущество в германо-польских отношениях оказалось на стороне Берлина. Кроме того, в столице рейха обольщались надеждой, что поляки будут благодарить Германию за помощь, оказанную им в деле присоединения Тешинской Силезии к Польше. Во-вторых, рассчитанный на четыре года немецкий план вооружений начал уже приносить результаты. После его завершения, предусматривавшегося в 1940 г., Гитлер планировал начать войну с Францией38. К этому времени Берлин должен был подчинить Польшу своему влиянию, исключив, с одной стороны, возможность её участия в войне на стороне Парижа, с другой, — создав «буферную» зону, отделяющую рейх от Советского Союза, которая была бы совершенно зависима и подконтрольна ему.
Варшава пыталась усилить свою позицию путём улучшения отношений с СССР, положение которого на международной арене также не было благоприятным39. Мюнхенский прецедент показал, что и в будущем европейские проблемы могли бы разрешаться без участия СССР, углубляя его международную изоляцию. «Официально Москва по-прежнему поддерживалась так называемой политики коллективной безопасности. Однако можно допустить, что после Мюнхена советские руководители в большей степени начали обращать внимание на другую сторону своей политики, т. е. на усилия отыскать modus vivendi40 в отношениях с Германией»41. В свою очередь, в министерстве иностранных дел работали многие сторонники этого направления восточной политики рейха, которое ориентировалось на линию Рапалло42.
Сигналы о возможном улучшении польско-советских отношений не вызвали энтузиазма в Берлине. Шаги Варшавы однозначно интерпретировались немцами как завуалированная форма отказа от германского предложения присоединиться к антикоминтерновскому пакту. Следует согласиться с историком Войцехом Матерски, который, оценивая совместное польско-советское коммюнике с точки зрения ухудшающихся отношений между Польшей и Германией, утверждает: «...само коммюнике, равно как и реакция прессы, вызванная этим документом под лозунгом сближения Варшавы и Москвы, частью политических наблюдателей были оценены как антигерманская демонстрация. В этом смысле западная польская политика, находившаяся под давлением Globallösung43, получила дополнительные осложнения. Вопреки замыслам (польского министерства иностранных дел. — С.Д.) в очередной раз было взято под сомнение убеждение Берлина, что союз со II Речью Посполитой на антисоветской платформе — это только вопрос времени»44.
5 и 6 января 1939 г. в Берхтесгадене и Мюнхене руководитель польской дипломатии провёл беседы с Гитлером и Риббентропом. Во время этих бесед немецкие политики, не прибегая ещё к угрозам, настойчиво повторили все свои прежние притязания. Гитлер утверждал также, что рейх заинтересован в существовании сильной Польши, независимо от того, какая политическая система будет господствовать в России, а наличие сильной польской армии могло бы ослабить бремя военного бюджета Германии. Риббентроп подчеркнул, что германские предложения не сводятся лишь к территориальным проблемам, ибо рейх «прежде всего, безусловно, хочет укрепить взаимоотношения» с Польшей45. «Если министр Бек ещё обольщал себя надеждой, что ввиду польского отказа Германия не будет настаивать на своих октябрьских притязаниях, а все предложения будут предъявлены Риббентропом по собственной инициативе, то тогда его быстро избавили от подобного заблуждения»46. Несмотря на то, что польско-германские отношения ухудшались, а Берлин постепенно усиливал давление на Варшаву, германская дипломатия не акцентировала внимание на данном обстоятельстве на международной арене. Подобная позиция, вероятно, вытекала из установки не раскрывать перспективы развития германо-советских отношений47.
Тем временем, в Москве беспокоились о том, не будет ли использовано польской дипломатией в качестве разменной монеты в переговорах с Германией только что принятое польско-советское коммюнике. 7 января 1939 г. польский посол в Москве Гжибовский был вызван в Народный комиссариат иностранных дел, где состоялась его беседа с Потёмкиным. Содержание беседы Гжибовский затем передал в Варшаву: «Потёмкин, используя образные выражения, высказал опасение, что наша совместная декларация может быть только манёвром и предметом для торга. Я категорически заметил, что если не признают независимость нашей политики как аксиому, то нашу политику действительно трудно понять. Тогда Потёмкин уточнил, что польское общественное мнение, имея возможность выбирать между фашизмом и большевизмом, может скорее избрать фашизм. Я ответил ему, что такой альтернативы нет, зато мы считали бы так же нежелательным большевизацию Германии, как и гитлеризацию Советского Союза»48.
Положение Варшавы было тогда трудным. С одной стороны, оживление отношений с СССР могло действительно усилить её позицию по отношению к Германии на международной арене, с другой — этот шаг могли воспринять в рейхе как провокацию. Из-за этого польская дипломатия избегала возможности использовать советскую карту. В Варшаве обольщались надеждой, что германское предложение Globallösung являлось предварительным условием для начала переговоров, а вслед за этим, как считалось, достижения компромисса с германской стороной49. Основным притязанием Гитлера были не территориальные вопросы, а подчинение Польши германской политике. Поляки не могли не противиться реализации этих германских устремлений, ибо в противном случае Польша превратилась бы в германского вассала.
Во время своего визита в Варшаву (25 — 28 января 1939 г.) Риббентроп предложил Беку согласовать политику в отношении Советского Союза и Советской Украины. Согласно германской версии хода этой беседы, «Бек не скрывал в тайне того, что польские устремления будут простираться на Советскую Украину и на получение доступа к Чёрному морю, но одновременно указал на мнимую опасность для Польши в случае вовлечения её в союз с Германией против СССР». Польский министр иностранных дел якобы утверждал, что Советская Россия сама распадётся или в отчаянии «объединит все свои силы и перейдёт в атаку». Риббентроп, указывая на то, что выбор одного из двух вариантов обрекает на пассивность, предложил взамен организовать «пропагандистскую атаку на СССР». С целью рассеять польские опасения, он подчёркивал, «что присоединение Польши к антикоммунистическим державам не связано было бы ни с какой опасностью», напротив, «Польша могла бы обеспечить свою безопасность, если бы она решилась разделить позицию, занятую Германией»50.
Согласно польской версии, разговор «привёл к отрицательному результату». Во время этой беседы Риббентроп «предпринял последнюю попытку создать антисоветскую комбинацию». Бек якобы ответил, что в случае ухудшения внутреннего положения СССР Кремль попытался бы развязать агрессивную войну. Но он, однако, считал подобное развитие событий маловероятным, поскольку могло «дойти до распада СССР на многонациональные государства». Это, в свою очередь, делало актуальным вопрос об Украине, что являлось, однако, делом будущего, либо в данном вопросе сохранилось бы status quo. По мнению Бека, Риббентроп понял позицию Варшавы в отношении Советской России и «невозможность присоединения Польши к антикоминтерновскому пакту»51. Эта оценка являлась чрезмерно оптимистической. Присоединение Варшавы к антисоветской коалиции рассматривалось как своего рода знак, а практическую роль должны были сыграть обязательные консультации. Принимая во внимание реалии Польши того времени, германские территориальные притязания не могли быть удовлетворены никаким независимым польским правительством. Для Гитлера позиция польского руководства означала как срыв его захватнических планов в отношении СССР, так и увеличение риска войны на два фронта в случае вооружённого конфликта на западе. При этом трудно предположить, чтобы в планах германского диктатора рассматривалась возможность развязывания войны уже в 1939 г.52
В Москве не отдавали себе отчёта, в каком трудном положении находилась в то время Польша и какой степени охлаждения достигли польско-германские отношения. Это подтверждается многочисленными фактами. Так, ещё в феврале 1939 г. Наркоматом обороны были разработаны планы военных действий на случай совместной германо-польской военной акции против Советского Союза53. Правда, с 1938 г. Кремль получал данные, касающиеся состояния польско-германских отношений, от Рудольфа фон Шелиа, агента, действовавшего в германском посольстве в Варшаве, который являлся доверенным лицом посла Германии в Польше Ханса-Адольфа фон Мольтке. Таким путём советская разведка могла получить (но не ранее чем в марте 1939 г.) информацию о кризисе в отношениях между Берлином и Варшавой54. Польская дипломатия решила сохранять факт разрыва отношений с Берлином в строжайшей тайне. Подобная тактика выдержала экзамен, но лишь до того момента, когда Гитлер решил дезавуировать данный факт на международной арене55.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
