55344 (670604), страница 6
Текст из файла (страница 6)
Принц Сабахеддин в письме падишаху утверждал, что основная причина отсутствия индивидуализма в обществе в крайней централизации, в косности сознания: «Ваше величество, как это ни прискорбно, однако приходится признать, что наш самый главный враг это не Италия, не Балканы и не Европа, а на самом деле мы сами! Дело в том что: отрицательные качества в нашей частной жизни, сугубо духовное развитие, препятствуют развитию личности…» [65, s.209]. Во время первой мировой войны один из офицеров турецкой армии отмечал, что «с нашими солдатами невозможно обращаться как с индивидами. Они мне представлялись колесиками единого механизма. В подразделении они легко подчинялись всему, что от них требовали. Но тот, кто отделялся от группы и оказывался в изоляции, уже не мог действовать независимо от группы по собственной воле и разумению. Во время коллективных действий каждый из них постоянно оглядывался на командира» [цит. по: 27, с. 238].
ГЛАВА IV
ТУРЕЦКАЯ РЕСПУБЛИКА: ПРЕЕМСТВЕННОСТЬ ЭЛИТЫ И ФОРМИРОВАНИЕ ПОЛИТИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ
Разрушение было произведено лишь на
поверхности, а грунт, лежавший под старым
зданием, не был извлечен и отброшен.
Сунь Ятсен
Итак, мы проследили, что на протяжении имперской истории, идеи и организация новационных преобразований, призванных обеспечить государственной системе стабильность, могущество, исходили от слоя бюрократии, от правящей элиты, обладавшей высокой адаптивной способностью. В рамках османского общественного устройства, равенство и иерархия переплетались таким образом, что равенство присутствовало в рамках обеих имевшихся групп: “управляющих” и “управляемых”, что наполняло требование свободы элитой особенным содержанием – скорее свободы действовать в определенных рамках, чем свободы для каждого индивида в отдельности. Из классики: «Эти древние общественно – производственные организмы (древнеазиатский, античный вообще) несравненно более просты и ясны, чем буржуазный, но они покоятся или на незрелости индивидуального человека…, или на непосредственных отношениях господства и подчинения» [ Маркс К. Капитал, т. 3, с. 77].
Теперь к вопросу о преемственности. Внимательно проанализировав все факты, связанные с младотурецкой революцией, можно говорить не только о родственных связях с предшествовавшим ей периодом, но и правомерности употребления термина «революция» к происходившим событиям. Скорее следует говорить о «реставрации» (restoration, e.g. Meiji restoration), чем о революции. У либерального младотурецкого движения не получилось разорвать порочный круг вековых традиций османского государства и недостатков системы государственного управления, тем не менее, в области экономической ими был сделан значительный рывок.
Наибольшую активность в создании акционерных компаний проявила стамбульская организация общества «Иттихад ве тераккы». В Стамбуле в период первой мировой войны действовало несколько крупнейших компаний, получавших огромные прибыли от торговой деятельности. «К 1920 г. в вилайете Конья было создано 19 акционерных компаний, в вилайете Измир – 11; компании создавались в Айдыне, Бурсе, Кютахье» [14, с.63]. Была развернута кампания в пользу национальной экономики, выдвигались предложения создавать национальные банки. Так, в 1917 г. был учрежден «Османлы Итибар-и Милли Банкасы», идея создания, которого принадлежала Джавид – бею. Первым акционером стал сам султан.
Элементы элиты, несмотря на свою возросшую численность и разнообразие, сохраняли в своей деятельности сильные ориентации друг на друга, а также на центр. Критерии экономического положения постепенно становились все более существенными, более непосредственно отождествлялись с признаками социального статуса и политической власти. По мнению З.Топрака, вместе с реорганизацией иттихадистами чиновничества, созданием частнопредпринимательской среды и поощрением национальной промышленности в период «второй конституции» на смену османскому «торговому государству» пришло «промышленное». Однако младотуркам только предстояло утвердить на месте традиций капыкулу основы индивидуалистического индустриального общества. [72, s. 2 ]
Теперь попытаемся уточнить характеристики новой республиканской элиты. Согласно О.Г. Инджикяну, турецкая национальная буржуазия, накануне первой мировой войны, состояла «из представителей верхушки страны: придворных, высших чинов гражданской и военной службы, судебных чиновников, из всех тех лиц, которые могли разбогатеть, используя свое служебное положение. Официально они являлись лишь государственными служащими, живущими на свое жалование… Широкие возможности обогащения имели все мюдиры, мухтары, каймакамы, мютересерифы, вали, особенно министры и придворные» [11, с.149]. Характеризуя младотурецкое движение Ю.Н. Розалиев пишет, что в нем «активно учавствовали прежде всего молодые слушатели офицерских школ представители либеральной буржуазии, капитализировавшиеся помещики, интеллегенция и даже часть духовенства» [21, с.12]. Многие даже не задумываются над содержанием: «Отрицая феодальные порядки, младотурки одновременно не восприняли буржуазных и постепенно превратились в заурядных шовинистов» [ 5, с. 62].
Перед нами типичные формулировки, не позволяющие нам увидеть революционный поворот, произошедший в умах и действиях людей. В предыдущих главах, мы насколько это было возможно, показали поворот в идеологической области в сторону либерализма (особенно на экономическом уровне). Идеи Сабахеддина, бывшего в конце XIX века одним из немногих сторонников республиканского устройства, получили поддержку и в среде младотурок, прежде всего у группы Бахаэддина Шакира и Назыма. По их представлению, «невозможно проявление гражданских качеств в государстве, оказывающем постоянное давление, где все связано с ним и осуществляется с его позволения» [58, s.98].
Современные западные историки определяют младотурок как западно-ориентированное молодое офицерство, зарождающийся профессиональный класс и т.д. Найт, автор «Революционного переворота в Турции», пишет: «Я встречался со многими из числа тех кто составляет салоникский комитет. Все это были люди высшего и среднего класса: молодые офицеры, кончившие военные школы, даже, молодые чиновники разных государственных учреждений, потом македонские землевладельцы, профессора, юристы, врачи и даже духовенство». И еще: «Революция пришла не снизу, не от забитой черни и не от невежественного крестьянства, но сверху, от того, что было в Турции лучшего» [1, с.83].
Современные турецкие историки, применительно к началу XX века употребляют термин военно-гражданская бюрократия (asker-civil bürokrasi). Ахмад Фероз говорит о них как о “нижнем среднем классе” (lower middle class) [44, p. 34]. С. Акшин пишет о членах общества: «молодежь, члены правящего класса, западно-образованные и с буржуазным менталитетом» [32, p.88]. Однако в интересах нашей работы дадим несколько уточнений.
Одной из характеристик этого слоя является возраст. Произошла естественная смена поколений в среде правящей элиты. В движении младотурок редко встречались активные деятели старше 40 лет. Это было молодое, динамичное, активное поколение претендентов на места в бюрократической иерархии. Молодость особо ценилось в среде младотурок.
Другой знаковой чертой была их принадлежность к совокупности профессиональных управляющих – от детей мелких служащих (М. Кемаль, Энвер) до отпрысков знатных семей (Али Фетхи, Али Фуад, Кязым Карабекир), генералитета. Мехмед Сабахеддин писал: «… думается у наших чиновников (офицеров, судей, земельных собственников и занятых в сфере образования) равный статус, поскольку они направляют политику и именно из их рук осуществляется управление страной» [66, s.41]. Своим пролетарским происхождением выделялся лишь Талаат, который, по свидетельству Моргентау, не утратил своих навыков телеграфиста в Адрианополе, даже в бытность министром внутренних дел.
И военные и бюрократические кадры будущей коалиции имели прекрасное образование. Военные кадры, доминировавшие с 1907 г., прошли одинаковый путь – от военной рюшдие до военной академии. «В харбие и в академии тогда учились многие другие будущие политические и военные деятели Турции. Когда Кемаль был на первом курсе академии, ее оканчивал Энвер – бей, а два года спустя в академию поступил Исмет – бей» [15, с. 86]. Следует отметить и тот факт, что большинство офицеров – младотурок перед революцией 1908 г., состояло в масонских ложах. Из 189 офицеров – 23 были масонами, а после 1908 г. уже 175 из 290. Масонами являлись М. Талаат, М. Шюкрю, И. Джанболаат – бей и др. Будущий министр финансов М. Джавид – бей являлся тайным масоном ложи Персерверанция (Perserverancia Locasi). Запрещенные в 1935 году, масонские ложи уже при И.Иноню возобновили свою деятельность. [Milli gazete, Mustafa Müftüoğlu Yurdumuzda İlk Mason Locasini kim açtı?.., 11/02/2000].
Именно светскость впечатлила Д.Б. Макдоналда настолько, что он счел, что младотурки находились на верном пути, поскольку они собирались принять цивилизацию христианства, по меньшей мере, ввести исламскую цивилизацию в рамки современной жизни. Он считал, что младотурки собирались реформировать ислам.[55, pp.254-255] Обобщая все вышесказанное, мы можем предположить, что с ослаблением ориентации элиты на трансцендентный “очаг спасения” в исламе, возросло сосредоточение на мирском, посюстороннем спасении, нашедшем выражение в создании светского государства на основе национального суверенитета.
Некоторые авторы, например, Э.Я. Зюрхер, относят лидеров младотурок к ''детям границ'', т.е. относят их к территориальной периферии. Приводимая им статистика показывает, что подавляющее большинство лидеров общества являлись выходцами с Балкан (Реснели Ниязи, Филибели Хильми), а из идеологов национализма четверо были из Российской империи и т.д. Отметим, однако, что это произошло именно в период сужения границ империи, когда знатные провинциалы, бюрократия (ташралы), опасаясь за свою жизнь, вынужденно потянулись в Анатолию и Стамбул, бывшим олицетворением мощи государства. Не приходится говорить о стабильном влиянии периферии на центр на протяжении длительного периода, скорее имело место обратное. На наш взгляд за основу следует брать социальную среду, вид деятельности, оказавший определенное воздействие на процесс социализации, на формирование иерархии целей.
Как нам кажется, не стоит подразделять по политическим пристрастиям правящую элиту в период национально-освободительного движения, поскольку политическая деятельность имела низкий уровень идеологического обоснования, вплоть до 1923 г. (образование “Халк фыркасы”). Деятельность Кемаля рассматривалась окружением султана как “бунт против халифа”. А какая судьба ожидала ярко выраженные протестные группы, с высоким уровнем идеологического обоснования, ясно на примере изощренного уничтожения кемалистами у берегов Трабзона руководства Коммунистической партии, которое пообещало бы народу гораздо больше. Реформаторы (кемалисты) и консерваторы (центральная власть – султан-халиф и окружение) в равной степени боялись революционеров, тех, кто хотел не улучшения капитализма, а его уничтожения. Да и как они могли принять взгляды Мустафы Супхи, предлагавшего кардинальные реформы османской бюрократии, например, выборность должностных лиц. Но как бы там ни было, убийство Супхи и еще 15 товарищей, ни сколько не осложнило отношений с не заметившими потери бойца Советами.
Кемаль откровенно говорил на закрытых заседаниях меджлиса: «Намерение большевиков дружить с Турцией есть не что иное, как всего только лозунг, с помощью которого они собираются произвести впечатление на Запад и исламский мир!.. И по-сути дела, и у англичан, и у большевиков одна задача: так или иначе, завоевать Турцию. Только первые стараются сделать это с помощью оружия, а вторые — с помощью идей!» [25, с.183-184]. Дальнейшую политику Мустафы Кемаля, утверждавшего еще в 1919 г. в Сивасе о неприменимости большевистской доктрины для Турции, вполне можно сравнивать с политикой “дороги от революции” В. Вильсона. [33,s.367]
Элита республиканской Турция унаследовала традицию посвящения себя служению государству османской элиты. Глубина и трудность предстоявших преобразований требовали того, чтобы правящая элита, бюрократическая структура, выступала в качестве безоговорочного субъекта политической мобилизации и государственного строительства. Опыт создания многопартийной системы подтверждает сказанное. Так, созданная 17 ноября 1927 г. Прогрессивная Республиканская Партия (Тераккипервер Джумхуриет Фыркасы), имела целью «восстановление верховенства людей над государством» [44, p.57]. Она стала центром притяжения людей традиционалистских убеждений, что послужило причиной ее закрытия в период религиозного восстания шейха Саида, на основании Закона утверждения порядка (Такрир-и Сукун Кануну) от 4 марта 1925 года.
Судебные процессы над бывшими юнионистами в 1926 г., обвиненных не только в участии в заговоре против Кемаля, но и в “безответственном поведении”, позволившем втащить Турцию в Первую мировую войну, в коррупции лидеров и страданиях народа, позволили избавиться от оппозиции. Главным обвиняемым был Джавид-бей, который, как писал о нем близкий к Кемалю Фалих Рыфкы Атай, «не был революционным террористом... Напротив, это был в высшей степени цивилизованный человек. Начиная с Лозаннской конференции, где он являлся советником турецкой делегации, он встал в оппозицию, поскольку всегда считал, что без помощи Запада мы не в силах создать мощное государство… Джавит был прирожденным финансистом и рассматривал национализм как нечто весьма ограничивающее возможности развития. Он был патриотичен и честен, и единственным его недостатком были самонадеянность и гордость…» [цит. по: 25, с.303]
Свободная Республиканская Партия (Сербест Джумхуриет Фыркасы) была создана 12 августа 1930 г. и просуществовала совсем недолго. Посол США в Турции Гру писал: «Новая партия, стала своего рода термометром для измерения политической температуры в стране, и не было никакого сомнения в том, что страну лихорадит...» [25, с.328] Сам Ататюрк заявлял И. Иноню и Ф.Окьяру: «Я сейчаc отец и вы оба мои сыновья. Я думаю, что нет разницы между вами. Чего я хочу от вас, так это открытых дебатов по национально значимым вопросам в Великом Национальном Собрании» [цит. по: 46, с. 52].
Как считает Ш. Мардин, подобная осторожность в политическом строительстве, была вызвана боязнью движений протеста на основе религии, подобных событиям в Менемене 23 декабря 1930 г. Существовала «латентая боязнь кемалистской элиты раскола из-за традиционалистских (примордиальных) движений». «Между 1923 и 1946 гг., периферия, в смысле провинций, находилась под подозрением, потому что политический центр, считал ее зоной потенциальной нестабильности, держа под своим строгим надзором» [57, pp.177, 182].
Одной из особенностей было то, что элита отвергла религиозное основание легитимности и стала формировать новый секулярный национальный базис легитимности. Несомненно, что в осуществлении преобразований Ататюрк не мог полностью положиться на старую элиту. Республика произвела кадры собственной элиты, ощущавшей свою сопричастность к построению нового государства. Тем не менее, М. Торнбург, работавший в Турции со времени основания республики вплоть до 1940-х годов, в одном из своих отчетов писал: «Сотворившие революцию и управляющие сейчас страной, представляют собой выходцев из господствующего класса Османской империи… Большинство из них никогда не были связаны с трудовой жизнью или торговлей и являются олигархией военных офицеров и земельных собственников» [71, s.44].
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
