55271 (670529), страница 13
Текст из файла (страница 13)
Первая из "шор" - предполагаемое соотношение между сознательным выбором и безличностными детерминантами человеческого поведения. Вторая - принятая иерархия причинности, связывающей социальные институты и категории анализа. Третья - это влияние различных понятий исторического времени, которые укоренились в обществоведении. Четвертая - связана с вопросами ярлыков и терпимости. Все они связаны с распространенным типом неправильной интерпретации - с тенденцией, которую наиболее кратко можно назвать редукционизмом. Этот особый "идол человеческого мышления" выражается в той же мере в формально принятой эпистемологии и методологии, как и в настроениях, в понятиях "здравого смысла" и в тех типических интуициях, которые при более близком рассмотрении оказываются детерминированы нашим обществом и образованием. Наши понятия определяются результатами исследований, но и результаты исследований определяются исходными понятиями, которые влияют на наш выбор фактов, на их анализ и на наши выводы. Те, кто думает, что могут обойти такие теоретические проблемы и "многословные философствования", говоря "просто" о "фактах", особенно подвержены опасности угодить в эту ловушку. Концептуальная наивность ничуть не лучше расплывчатости выводов.
Упрощение является обязательной частью анализа, а также педагогического процесса передачи знаний. Без этого нельзя создать концептуальной модели и нельзя определить общие тенденции. Но, как было сказано, цена употребления аналитических моделей - это вечная бдительность. Главное здесь - опасность стать пленниками собственной методологии, потеряв из виду объект исследования, который могут заслонить аппроксимации, предполагавшиеся как этапы пути познания. Редукционизм - это форма ложной интерпретации, когда оправданное упрощение или временное преувеличение, заложенные как шаг в исследовании, заслоняют нам поле зрения и занимают место тех реалий, которые мы собирались изучать. Таким образом, исследовательская процедура превращается в "шоры".
Первой из этих шор является тенденция редуцировать человеческую волю к ее материальным и структурным основаниям. Этим снимаются вопросы выбора и случайности. Экономисты впадают в эту ошибку, концентрируя внимание исключительно на потоках денег и товаров. Историки срываются в "одержимость вопросом истоков" как особым "идолом племени историков". Социологи (и многие другие) также поклоняются структурам и системам. В качестве инверсии, которая напоминает о Фрейде с его "механизмом замещения", альтернативы этой системы взгядов принимают форму исповедания чистого субъективизма: феноменологическое общество как внеисторический конструкт, где игнорируется, что люди строят свой мир из ресурсов, которые также внесубъективны и часто навязываются прошлым. Хотя формально многие определяли общество как взаимоотношение человеческих выборов и внечеловеческих детерминантов, теории и описания человеческого действия в последнее столетие все чаще теряли из виду эту взаимосвязь.
Развитие общественных наук все в большей степени вело к утере внимания со стороны господствующего течения к особенностям сферы человеческого действия. В XX в. примитивный материализм XVIII и XIX вв. был дополнен усилением внимания к структуре общества, но человеческая деятельность продолжала рассматриваться в главном как не более чем неизбежный вектор условий и вкладов как материальных ресурсов, так и социальных структур. В результате часто получалась модель человеческой истории как театра кукол, которыми управляют всецело внесубъектные "руки", и это узаконивалось как "научность". Также использовались числовые методы, статистические средние величины и компьютерные подсчеты, которые не учитывают качественное разнообразие. Что касается альтернативных объяснений социальной истории, самым широко распространенным, особенно в средствах массовой информации, было представление ее решающих моментов как взрывов человеческой патологии, "психологии толпы" или подсознания, возможно, спровоцированных "харизматической личностью" (пока все не успокоится опять до того состояния, которое подвластно "науке", т.е. поведения, которое является не более чем вектором "объективных сил", механически повторяющихся, полностью предсказуемых и скучных в самом глубоком смысле этого слова). Такая альтернатива заменила иррациональностью абсолютную причинность "объективного", но и она отказала в существовании человеческому выбору, каковы бы ни были его ограничения.
Этим представлениям о мире человека все более противостоит иной взгляд, который проясняется сравнительно медленно. Его интеллектуальные корни можно найти в немецкой критической философии конца XVIII - начала XIX в. Они выразились в кантианской традиции, в "Тезисах о Фейербахе" молодого Маркса, а также в социальной психологии Дж.Мида из Чикагской школы, определяя интеллектуальный контекст в то же время и для Макса Вебера, и Сартра, и Грамши. Суть этого взгляда - в утверждении, что взаимозависимость материальных условий, жестко определяемых моделей поведения и человеческих коллективов с актами индивидуального и группового выбора и понимания, никогда не действует как простая причинно-следственная цепочка. В центре человеческого коллективного существования стоит двуликая межсубъектность: с одной стороны - процесс выбора между альтернативами, а с другой - набор социальных предписаний, ограничений и контроля. К тому же такие ограничения не являются неизменными или просто отражающими материальные условия, но находятся в постоянном процессе структуризации и деструктуризации, в котором субъективное и объективное являются звеньями бесконечной цепи. Человеческие действия являются комбинацией необходимого, навязанного и ранее усвоенного с творческими и "диссидентскими" решениями проблем человеческого существования. Редукционизм подрывает наше понимание этих противоречивых процессов тем, что оставляет вне поля своего зрения некоторые из его звеньев. Это также приводит к тому, что мы довольствуемся лишь схемами, теряя вкус к изучению богатства человеческих реалий, которое замещается застывшим образом кукольного театра, где роль кукольника играют боги или фатализм входных сигналов и обстоятельств.
Мы живем в период огромной самоуверенности науки и - одновременно - невероятных фиаско предсказаний обществоведов. Это могло бы быть весьма смешным (как шутки про метеорологов предспутниковой эры), но слишком многое сегодня зависит от этих ошибок. Мы видим катастрофические результаты неосуществившихся прогнозов и планов, которые дали обратный результат, - фанатическую приверженность "модернизации", которая обернулась массовым голодом, либеральные мечты, которые привели к фашистским режимам, "революции святых", которые создали ад на Земле. Все это - не только вопрос интересов эгоистических элит, но также часто вопрос выбора, который в конечном счете обернулся и против тех, кто его сделал. И наша книжка ясно показывает это. Глобальные проблемы нельзя понять, если отнестись к ним только как к вопросам сознания. Но без понимания вопросов сознания и связанного с ними выбора мы также не можем их понять. Целое столетие политики и активисты с необыкновенным рвением пробовали изменить мир. Вопрос заключается в том, как понять их провалы или даже лучше - заново интерпретировать их и сделать частью будущего человеческого действия.
Один из методов выправить наши аналитические процедуры -заново взглянуть на историю. В нашем выборе начальной точки приложения мы сможем руководствоваться обманчиво наивным указанием немодного сегодня Мао. Пользуясь жаргоном своего времени, Мао среагировал на всесущий вопрос, какое "отклонение" от "линии партии" - "левое" или "правое" - более опасно, ответом: "то, против которого меньше борются". Социальные науки особо пострадали от массового редукционизма, можно сказать, были загипнотизированы тем правильным предположением, что мы наследуем наш общественный мир организованным, что большинство наших знаний вторично. Вот почему анализ истории должен начаться с восстановления утраченного баланса в наших умах и познавательной практике на базе признанной взаимозависимости между сознанием, выбором и случаем с одной стороны, и материальными и структурными детерминантами человеческого мира - с другой. Это также значит принять глубокую и изменяющуюся противоречивость элементов, из которых строится человеческий мир. Иными словами, прибегая к языку философских основ начала этой дискуссии, после периода детерминизма или даже фатализма, представляемого как "настоящая" наука, мы должны воссоздать и "диалектизировать" баланс понимания человеческой истории и особенно революционных процессов. "Диалектизировать" обозначало бы здесь признание не только нескончаемой цепи причинности, внутренней противоречивости, заложенной в человеческом существовании, и его фундаментальной историчности, но также места человеческой воли (в рамках ограничений, которые надо изучать), человеческого выбора (не свободного, но между альтернативами, которые надо определять) и проблематичности познания (где "фетишизм" и "идолы" всегда играют важную роль). Воля, выбор и ошибка не являются "черными ящиками" и нуждаются в перманентном дальнейшем исследовании, но их нельзя просто забыть или упростить до "причин". Хотя "они не создают ее по своей воле... люди делают свою собственную историю", - было бы трудно сказать это лучше, чем уже сказал Маркс.
Все это имеет непосредственное отношение к этой книге. Без этого предложенный выше взгляд на соотношение между "развивающейся страной", которая называлась Россией, и моментом истины в ее революции 1905 - 1907 гг. остался бы не более чем странностью... С учетом этого книга становится одним из вкладов (из которых многие еще потребуются) в процессе продвижения от пустого оптимизма теорий конца XIX в. о неизбежном прогрессе - к принятию нашим столетием трагического реализма, не отрекающегося от ценностей Возрождения и хорошо выраженного формулой Грамши: "...пессимизм интеллекта, оптимизм воли".
Вторым вопросом "шор", тесно связанным с предыдущим, является вопрос иерархии социальных институтов, используемых для объяснения истории. Проблемы и решения, обсуждаемые выше, имеют значение более широкое, чем вопрос относительной автономии выбора и случайности. Однонаправленные модели причины и следствия, часто монокаузальные, касающиеся взаимозависимости между социальными институтами, легко превращаются в средства редукционизма и/или абстракции, которые останавливают изучение вопроса на полпути. Хорошим примером может служить природа государства в свете Марксовой метафоры "базиса" и "надстройки", которые в интерпретации слишком многих его последователей превращались в синонимы причины и следствия в однонаправленной схеме. Это превращало государство в некий эпифеномен истинных причин, находящихся где-то вовне, что становится особенно опасным заблуждением в мире, где роль и значение государственного аппарата возрастают с каждым днем.
Здесь опять следует думать о взаимной причинности, ее противоречиях и необходимости "диалектизировать" заново наше понимание. И следует еще раз подчеркнуть, что вопрос заключается не только в историчности и взаимовлиянии, но также в принятии специфических характеристик основных социальных институтов, их самодвижения и "правил игры", которые несводимы друг к другу или к чему-то третьему. То, как формулировались вопросы конечных или истинных причин, слишком часто вело к близорукости или по крайней мере к расплывчатому представлению о богатстве социальной реальности, ее историчности и ее противоречиях. С другой стороны, нельзя принять как возможную альтернативу методологическую капитуляцию, заключающуюся в признании, что "все" важно в этой огромной и неструктурированной груде "фактов". Напротив, социальный анализ сосредоточен на иерархиях важности и детерминации, однако он должен рассматривать их в их специфике. Дело не в том, чтобы провозгласить, какая иерархия является дедуктивно необходимой и вечной, потому что "причины" представляют собой звенья бесконечной цепочки причинности. Никакое общество нельзя дедуцировать, его должно изучать. И основные социальные институты нельзя редуцировать (в "просто" экономику, "не более чем" власть или же "отражение" в сознании). Та нестройность, "неэлегантность", которая изначально просачивается в теорию и концептуальные модели общества, по мере того как они приобретают реальность, коренится в самой природе человеческой действительности, а не в неадекватности социального анализа. Признать противоречивую сложность, не поддаваясь ей и не прячась от нее в отчаянии, - это самая суть социальных наук. "Треугольник социальной детерминации", предложенный в книге "Россия как развивающееся общество", является примером такого признания этой сложности и шагом к определению сущностной иерархии важности, своеобразной для каждого времени и места.
Это выводит нас на еще одну связь между первым и вторым набором "шор". Значение, придаваемое статусу альтернативы или выбора в социальной истории в контексте материальных и структурных детерминаций не статично, это не материя, а движение и некий определенный этап. Степень альтернативности в истории, если придать некую гибкость этому упрямому существительному английского языка, зависит от контекста и взаимосвязей определенной точки развития, что дает нам еще одну причину "диалектизировать" наше понимание (а не просто изменить его на противоположное или поменять соотношение элементов в признаваемой взаимозависимости). Материальные ограничения редко бывают не связаны с человеческим опытом и познанием и, следовательно, потенциально, с человеческой волей и выбором. Более явно это проявляется на уровне социальных институтов. Однако в течение длительных периодов времени материальные условия (так же как и наше представление о них) и социальные институты (отражаемые в индивидуальных элементах познания) утверждают жесткую последовательность социального воспроизводства и препятствуют коренным преобразованиям. Во время этих стандартизированных, повторяющихся, опирающихся на преемственность и социологически объяснимых этапов исторические процессы послушно идут по вполне предсказуемым путям - "альтернативность" истории низка. Затем, в какой-то момент времени, наступает этап широкомасштабного кризиса, революции, "аксиального периода" (говоря языком Ясперса). Ломаются запоры жестких моделей поведения, самоцензуры воображения и самоочевидных стереотипов здравого смысла, и чуть ли не бесконечно расширяются горизонты. "Альтернативность" истории, важность общественного и индивидуального самосознания и особенно диапазон оригинальности и выбора резко увеличиваются. На таких "поворотах" истории общества складываются модели и стереотипы, которые будут определять его историю в течение десятилетий или даже столетий. Это и было сутью российской революционной эпохи, началу которой посвящено наше исследование.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
