70554-1 (639366), страница 3

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 3)

Вероятно, Платонов выбрал более верную дорогу, когда искал объяснение феномена исторической эпохи 30-х годов, соотношения государства и «личности» в «Медном всаднике» Пушкина, «в существе его поэзии, объединившей обе ветви, оба главных направления для великой исторической работы, обе нужды человеческой души. Разъедините их: получатся одни “конфликты”, получится, что Евгений - либо убожество, либо “демократия”, противостоящая самодержавию, а Петр - либо гений чудотворный, либо истукан. Но ведь в поэме написано все иначе» [25]. Не потому ли Платонов оправдал эту эпоху и, выпутываясь из неразрешимых конфликтов и противоречий, из кошмарного беспросвета «Впрок» и «Котлована», в конечном итоге принял сторону новой человечности «...Я видел, - писал художник в рассказе «В прекрасном и яростном мире», - что происходят факты, доказывающие существование враждебных, для человеческой жизни гибельных обстоятельств, и эти гибельные силы сокрушают избранных, возвышенных людей. Я решил не сдаваться, потому что чувствовал в себе нечто такое, чего не могло быть во внешних силах природы и в нашей судьбе, - я чувствовал свою особенность человека. И я пришел в ожесточение...» [26].

Кого же Платонов подразумевал под «избранными, возвышенными людьми», сокрушаемыми «гибельными силами»? А все того же «маленького» человека из массы: «Паровозные машинисты-кривоносовцы в начале своей работы следовали своему артистическому чувству машины, вовсе не заботясь о наградах или повышенной зарплате. Наоборот, и Стаханов, и Кривонос, и их последователи могли подвергнуться репрессиям, и некоторые стахановцы подвергались им, потому что враг сознательный и бессознательный, темный и ясный, был вблизи стахановцев, и посейчас еще есть» [27]. Этот элементарный комментарий легко истолковать в духе очередной акции Сталина по выявлению врагов и развязыванию нового витка классовой борьбы, если бы он не подтверждался действительностью и не обладал исторической проницательностью: нынешний либерал из любви к «маленькому» человеку готов заключить всех этих Стахановых и Кривоносов в золотую клетку и развозить их по всему белому свету в качестве экспонатов эпохи культа личности... и в видах прибыльного бизнеса.

Автор двух незавершенных романов, стяжавших ему всемирную известность и беспрецедентную славу, Шолохов жил и работал в атмосфере исключительно повышенного к себе интереса и внимания, среди самых разных легенд и нелепых слухов вокруг собственного имени, под постоянным гнетом вездесущего обывательского любопытства. Будучи человеком проникновенного и глубоко жизненного ума, он прекрасно сознавал жуткую изнанку и страшную цену своей знаменитости - на него возлагались большие надежды, с ним связывались великие ожидания, равные по своему значению реальному разрешению всех «проклятых вопросов» в драматической действительности 30-х годов. Это были тяжелые и тесные вериги, таскать которые не под силу даже из религиозно-фанатической и сектантски-самоистязающей преданности литературе. Качеством литературного фанатизма, до самозабвения и утраты чувства реальности, Шолохов не обладал, хотя вериги ощущал до кровавых потертостей, но носил их, во всяком случае на миру, с редким достоинством.

И все же... В воссоздании реальной истории работы писателя над последними книгами двух романов мы должны, повторимся, дабы не попасть в неловкое положение, по-разному оценивать публичные заявления Шолохова, равно как и обещания, обнародованные от его имени, а также слухи о нем, неясные и мутные в их источнике, с одной стороны, и его частные письма к близким людям и воспоминания последних, с другой. Различать эти свидетельства необходимо не потому, что такое различение соответствует пресловутому соображению о якобы двойной и лицемерной морали советского человека, а из элементарной житейской традиции, присущей всякому здоровому социально-экономическому укладу: то, что прилично меж близкими людьми, не всегда уместно выносить на обозрение и обсуждение публики.

К огорчению, в нашей журналистике последних лет все более утверждаются в правах жанры коммерческих детективно-исторических версий и анекдотов о Шолохове. Удивляться такому обороту дела, конечно, не приходится: всяк по-своему «шукает» легкой жизни и известности - больших и глубоких идей, как и великих людей, - очень мало, а их истолкователей, забалтывателей и мародеров - тьма, и чтобы как-то отметиться в этом мире, требуется фантастическая изощренность и изворотливость. Беда в другом: «методология» коммерческих сенсаций просачивается и в серьезное литературоведение, считающееся наукой. Не свободен от нее в обобщениях и один из самых фундаментальных по охвату фактического материала трудов в истории шолоховедения - книга Г. С. Ермолаева «Михаил Шолохов и его творчество» (СПб., 2000).

Опираясь на заявление писателя в 1936 году (в изложении И. Экслера) о том, что четвертая книга «Тихого Дона» закончена (Известия, 20 окт.), а также на статью названного журналиста в 1937 (Известия, 31 дек.), Ермолаев приходит к выводу: если не в 1936-м, то к исходу 1937 года, «вне всякого сомнения, “Тихий Дон” был завершен»; далее в подтверждение следует цитата из Экслера: «После двенадцатилетнего труда закончен “Тихий Дон”. последние страницы четвертой книги романа - лежат на круглом столе в маленькой комнатке шолоховского дома» [28].

Утвердясь в мысли об окончании Шолоховым «Тихого Дона» в 1937 году, Ермолаев рассматривает последующие сочинения Экслера - в частности написанные журналистом на основе газетных статей 1936 и 1937 годов воспоминания о писателе (в 1940 и 1966 годах, где конкретно указанные сроки окончания романа были заменены на неопределенные) - как сфальсифицированные. «Вероятнее всего, - пишет исследователь, - цензоры хотели скрыть роль Сталина в задержке публикации 4-й книги “Тихого Дона”» [29] на целых два года. Оказывается, «зимой 1938 года, по прочтении рукописи 4-й книги, Сталин вызвал Шолохова в Москву и сказал ему: «Измените конец романа и покажите, кто такой Григорий - красный казак или белогвардейская сволочь» [30]. В этом месте книги ее автор ссылается на свой, еще довоенный, разговор с преподавательницей Ростовского университета М. А. Полторацкой, которой, в свою очередь, о вызове Шолохова Сталиным в Москву некогда рассказал П. И. Еремеев, сотрудник отдела агитации и пропаганды Ростовского обкома партии. Откуда последний получил столь серьезную информацию, ставящую крест на Шолохове, неизвестно - ни один из обкомовских товарищей не входил во второй половине 30-х годов в ближайшее окружение писателя, не пользовались ростовчане особенным доверием и у Сталина.

Если принять версию Ермолаева, то как тогда быть, скажем, с письмами писателя 30-х годов Левицкой? Можно, конечно, допустить, что Шолохов не посвящал ее в свой разговор со Сталиным, но зачем он в таком случае ее обманывал на протяжении долгих двух лет (1938-39), сообщая ей всякий раз о своей мучительной работе над последней частью «Тихого Дона»? Причем обманывал не только Левицкую, но и других, и самого Сталина, который, по Ермолаеву, зимой 1938 г. уже прочитал заключительные главы романа и даже высказал свое категорическое суждение о них и зимою же, 16 февраля 1938 г., получил от Шолохова неожиданную «новость»: «За пять лет (1933-37. - В. В.) я с трудом написал полкниги (то есть примерно предпоследнюю, 7-ю часть «Тихого Дона». - В. В.). В такой обстановке, какая была в Вешенской, не только невозможно было продуктивно работать, но и жить было безмерно тяжело. Туговато живется и сейчас. Вокруг меня все еще плетут черную паутину враги» [31]. 29 янв. 1940 г.: «Привез конец «Тихого Дона» и очень хотел бы поговорить с Вами о книге» [32]. Заметим: Сталин весьма тщательно взвешивал свои суждения и решения («Измените конец романа») и если их высказывал, то в последующем не менял, о чем хорошо знал и Шолохов.

Понятно стремление Ермолаева доказать, что Шолохов в 30-е годы писал с такой же «скоростью», с какою он создавал первую и вторую книги «Тихого Дона». В отличие от А. Солженицына, Р. Медведева и других, мы, однако, не склонны связывать творческий гений с количеством опубликованных им книг и измерять его духовный рост в печатных листах в месяц. Хотя в одном Ермолаев безусловно прав. Шолохов 30-х годов, вопреки страшным обстоятельствам жизни, действительно много работал: кроме «Тихого Дона» и «Поднятой целины», писал пьесу о новом крестьянстве - оставил на половине; цикл созданных «охотничьих» рассказов передумал отдавать в печать - не к месту и времени; обдумывал повесть о сельской интеллигенции - отвернулся от нее, вероятно, в замысле; продвигаясь с «Тихим Доном», почасту, судя по письмам, возвращался к не устраивающим его «началам» и делал все заново. Он шел к поставленной им перед собою цели путем непрерывного совершенствования идеи. И вот этот опыт, сокрытый в неосуществленных замыслах писателя и в перечеркнутых им черновиках, не взятых автором в окончательный текст «Тихого Дона», для понимания художнического и человеческого величия Шолохова очень ценен.

Мы не можем предъявить его читателю в виде планов, набросков и рукописей писателя, но мы обнаруживаем духовные следы «блуканий» автора, выстраданных и отлившихся в сознании художника в формулы социально-нравственных сентенций в том же «Тихом Доне». Все они, такие сентенции, как бы и вовсе не касаются сочинительства слов на бумаге, но по природе своей, в источнике, откуда берут начало наши представления о людях и жизни, - все они напрямую говорят о литературе в ее отношении к действительности. «...Григорий, испытывая радостную освобожденность, отрыв от действительности и раздумий, - читаем в романе, - пропил с казаками до утра. Наутро похмелился, переложил, и к вечеру снова понадобились песенники, веселый гул голосов, людская томаха, пляска - все, что создавало иллюзию подлинного веселья и заслоняло собой трезвую, лютую действительность».

Кажется, Шолохов не жалует писательства, идущего на поводу у разыгравшегося воображения и коварного вдохновения, но разве «правда жизни» в словесном искусстве - не «иллюзия подлинного»? Может, предмет литературы - изображение «трезвой лютой действительности»? Тоже вроде не то, если «перенестись» вслед за автором из третьей в четвертую книгу, в ту пору, когда находились в работе последние части и «Тихого Дона», и «Поднятой целины». Вспомним жестокий разговор меж Дарьей и Натальей, которая догадывалась о том, что Григорий по-прежнему изменяет ей с Аксиньей, и проследим за его психологическими извивами.

«- А догадывалась, так чего ж ты у него не допыталась?

- Боялась правду узнать... Ты думаешь, это легко? - блеснув глазами... сказала Наталья. - Это ты так... с Петром жили... А мне, как вспомню... как вспомню, все что пришлось... пришлось пережить... И зараз страшно!

- Ну, тогда позабудь об этом, - простодушно посоветовала Дарья.

- Да разве это забывается!..

- А я бы забыла. Дело большое!

- Позабудь ты про свою болезню!

Дарья рассмеялась.

- И рада бы, да она, проклятая, сама о себе напоминает! Слушай, Наташка, хочешь, я у Аксиньи все дочиста узнаю?

- Не хочу... Я не слепая, вижу, для чего ты рассказала мне про это. Ить не из жалости ты призналась, как сводничала, а чтобы мне тяжельше было...

- Верно! - вздохнув, согласилась Дарья. - Рассуди сама, не мне же одной страдать?» (т. 4, с. 100). И далее - Наталья накануне смерти: «Маманя, вы меня оденьте в зеленую юбку, в энту, какая с прошивкой на оборке... Гриша любил, как я ее надевала...» (там же, с. 122).

Современная Шолохову массовая литература не только не забиралась в такие психологические дебри, из которых можно и не выкарабкаться, но даже и не ставила подобным образом вопроса о правде. Она изначально была ей известна, на социологическом уровне, ниже которого она не снисходила, а если и опускалась, то только затем, чтобы имитировать очевидные «искания». Не потому ли финал «Тихого Дона» вызвал возражения у читающей и пишущей публики?

Судьбы Дарьи и Натальи, как и Григория Мелехова, известны читателю. Каждый из героев несет свою правду. По существу, перед нами три правды, вышедшие из одного куреня. Две из них - та, какую исповедует Дарья, «лютая» правда («не мне же одной страдать?»), и та, под бременем которой в одиночку изнемогает Наталья, теряя веру и в жизнь и в людей, оказываются гибельными. Добредает до родного порога и «иступленно горящими глазами» всматривается в лицо сына (будущего) только - битая, клятая, мятая, оплаченная большой кровью - правда Григория Мелехова.

Четвертая книга «Тихого Дона», развязывающая все узлы сложнейшего по социально-психологической ткани романа, - главная в эпопее. Это книга итогов и выводов, книга «выплывания» к берегу. По сравнению с остальными она менее телесна и более духовна. Создававшаяся в известные годы, когда писатель ходил по грани меж жизнью и смертью, она несет на себе едва улавливаемую печать книги последней, не в ряду других, а в смысле последней в жизни Шолохова, в смысле его завещания, авторского евангелия, его веры и надежды.

Она, в известном смысле, дообразовала Шолохова. В работе над нею прозревала душа, правился характер и преисполнялся мудрости ум художника в значительно большей степени, чем это ощущается при чтении предыдущих книг романа, не говоря уже о ранней прозе. Именно поэтому она создавалась долго и мучительно. Сопутствующие ее рождению трагические обстоятельства 30-х годов, в том числе и в личной жизни художника, не могут служить ни оправданием, ни серьезным объяснением растянувшейся на целых семь лет работы над книгой. Это слишком упрощенное и обывательское представление - говорить о том, что не будь в жизни писателя помех и сложностей, отрывающих его от письменного стола и отравляющих его душу, сколь много мог бы... и т. д. К счастью и отчаянию нашему, реальные отношения с действительностью таких писателей, как Шолохов, складываются совершенно иначе. Жизнь не трогает только борзописца, обслуживающего ее утилитарные потребности, по причине их полной незаинтересованности друг в друге. Нечто подобное наблюдается и в природе при перенасыщении атмосферы электричеством: обвальные грозы, сопровождаемые кинжальными росчерками молний, никогда не опускаются до трепещущего от ветра кустарника и дрожащего подроста, но без промаха бьют по могучим дубам на опушках и по деревьям, выделяющимся вершинами из лесных массивов. Феномен Шолохова, и по смерти не оставляемого в покое, в этом смысле особенно ярок и показателен. На ристалищах истории художник, подобный Шолохову, слишком притягателен для темных сил, и борьба со злом неотвратимо входит в состав его судьбы, а трагическое восприятие жизни является неотъемлемым качеством его дарования.

Будь иначе, мы имели бы дело с биографией совершенно другого писателя, может быть, и много лучше знающего взятый в работу Шолоховым материал, но не обладающего судьбою-гением последнего. Это положение можно проиллюстрировать лежащим поблизости примером, назвав имя плодовитого генерала П. Н. Краснова, в духовном укладе которого на автономных началах комфортно и мирно уживались и жизнь, и литература. Будучи атаманом Войска Донского, он в 1918 году, когда следовало бы целиком сосредоточиться на Гражданской войне, засел за четырехтомный роман «От белого орла к красному знамени» и закончил его в мае 1921, менее чем за четыре года (не считая таких «мелочей», написанных им в ту пору, как сборник рассказов «Степь» и роман «У подножья Божьего трона», а также статьи и заметки в армейской газете Северо-Западного фронта в 1919-20 гг.), и получился, разумеется, совсем иной «Тихий Дон». Потому-то Краснов и проиграл Гражданскую войну не только исторически, но и на бумаге, за что Бог снисходительно наградил его богатой внешней биографией, но лишил судьбы. Шолохов, по малолетству не участвовавший в братоубийственной войне, в которую по разные стороны баррикад оказались втянутыми родственники и знакомые ему, близкие одностаничники, но, будучи по-детски впечатлительным свидетелем и очевидцем жестоких событий, пережил ее как личную трагедию, вошедшую в основание его духовного опыта. Этот опыт впоследствии магнетически отзывался на мельчайшие нестроения действительности и, накапливаясь до критической массы, мощно детонировал от крупных катаклизмов жизни, выпаривая душу художника до строгой мужественности и обогащая его ум всепониманием и мудростью.

Характеристики

Список файлов сочинения