78301 (639011), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Левин (прозаик, обериут Дойвбер Левин – примечание наше – А.Л.) заявил, что их “пока” не понимают, но что они единственные представители действительно нового искусства, которые строят большое здание.
- Для кого строите? - спросили его.
- Для всей России, - последовал классический ответ”5.
9 апреля 1930 года можно считать датой прекращения существования Объединения реального искусства - одной из последних литературных групп в России первой половины XX века. Оставалось всего два года до создания единого Союза советских писателей с единым для всех методом социалистического реализма.
Вероятно, статья Нильвича в журнале “Смена” стала одной из причин ареста Хармса и Введенского в самом конце 1931 года, хотя формально поэты проходили по делу издательства “Детская литература”. Приговор был сравнительно мягким - ссылка в Курск, а хлопоты друзей привели к тому, что уже осенью 1932 года Хармс и Введенский смогли вернуться в Ленинград.
Кроме статьи Нильвича, был еще донос, который составили сами представители пролетарского студенчества ЛГУ и в котором прямо спрашивалось, как это Союз поэтов может терпеть в своих рядах подобных литературных хулиганов.
Позади остались две единственные “взрослые” публикации Даниила Хармса - по стихотворению в каждом - в двух сборниках Союза поэтов (в 1926-м и 1927 годах).
Стремился ли Хармс к публикации своих “взрослых” произведений? Думал ли о них? Полагаем, что да. Во-первых, таков закон всякого творчества. Во-вторых, есть и косвенное свидетельство, что он свыше четырех десятков своих произведений считал готовыми для печати, но при этом не делал после 1928 года никаких попыток опубликовать что-то из своих “взрослых” вещей. Во всяком случае о таких попытках пока неизвестно.
Больше того, - он старался не посвящать своих знакомых в то, что пишет. Художница Алиса Порет вспоминала: “Хармс сам очень любили рисовать, но мне свои рисунки никогда не показывал, а также все, что он писал для взрослых. Он запретил это всем своим друзьям, а с меня взял клятву, что я не буду пытаться достать его рукописи”6.
Специфика работы Хармса, начиная с 1932 года, претерпела значительные изменения. Конечно, ни о каких публикациях, ни о каких выступлениях речи уже быть не могло. Общение бывших обэриутов и близких им людей проходило теперь на квартирах. Собирались обычно по воскресеньям - Хармс, Введенский, Липавский, Друскин, Заболоцкий, Олейников, вели интереснейшие беседы на литературные, философские и другие темы. Леонид Савельевич Липавский кратко записывал их, и ему мы обязаны замечательными “Разговорами”, которые помогают понять сам характер процесса общения писателей и философов в узком дружеском кругу, который они сами называли “Кружок малограмотных ученых”. Деятельность этого кружка продолжалась несколько лет. Уже не было в живых Владимирова и Вагинова - они умерли от туберкулеза. Отошел от своих бывших соратников И. Бахтерев, а вскоре и Заболоцкий. Но - жизнь продолжалась.
К концу тридцатых годов кольцо вокруг Хармса сжимается. Все меньше возможностей печататься в детских журналах Ленинграда - “Чиж” и “Еж”. А после публикации знаменитого стихотворения “Из дома вышел человек...” Хармса не печатали почти целый год. Следствием этого стал совершенно реальный голод. В 1937 и 1938 годах нередки были дни и недели, когда они с женой жестоко голодали. Не на что было купить даже совсем простую еду. “Я все не прихожу в отчаяние, записывает он 28 сентября 1937 года в дневнике. - Должно быть, я на что-то надеюсь, и мне кажется, что мое положение лучше, чем оно есть на самом деле. Железные руки тянут меня в яму”.
Второй арест, в 1937 году, не сломил его. После скорого освобождения он продолжал творить.
Начало войны и первые бомбардировки Ленинграда усилили у Даниила Ивановича чувство приближающейся собственной гибели. С одной стороны, его легко мог погубить призыв в армию: там не нужны были немецкие пуля или снаряд, просто более неприспособленного к армии человека, чем Хармс, трудно было себе представить; с другой - от бомбы или от снаряда можно было погибнуть и в городе. Со свойственным ему пессимизмом Хармс говорил своим близким: “Первая же бомба попадет в наш дом”7. Бомба действительно попала в дом Хармса на ул. Маяковского, но это случилось позже, когда ни его, ни его жены там уже не было.
Гром грянул в августе 1941 года. Хармс был арестован за “пораженческие высказывания”. Длительное время никто ничего не знал о его дальнейшей судьбе, лишь 4 февраля 1942 года Марине Малич сообщили о смерти мужа. Как выяснилось впоследствии, Хармс, которому угрожал расстрел, симулировал психическое расстройство и был направлен в тюремную психиатрическую больницу, где и скончался в первую блокадную ленинградскую зиму - от голода или от “лечения”. Видимо, арест его не был случайным: в том же месяце - августе - чуть ли не в тот же день в Харькове арестовали Введенского. К Харькову приближались немцы и должны были вот-вот занять город; заключенных эвакуировали на поезде, и где-то в дороге Введенский погиб. По одним сведениям, - от дизентерии, по другим, - он ослабел от голода и был застрелен конвоем.
Уже слабея от голода, его жена, М.В. Малич, пришла в квартиру, пострадавшую от бомбежки, вместе с другом Даниила Ивановича, Я.С. Друскиным, сложила в небольшой чемоданчик рукописи мужа, а также находившиеся у Хармса рукописи Введенского и Николая Олейникова, и этот чемоданчик как самую большую ценность Друскин берег при всех перепитеях эвакуации. Потом, когда в 1944-м году он вернулся в Ленинград, то взял у сестры Хармса, Е.И. Ювачевой, и другую чудом уцелевшую на Надеждинской часть архива.
Хармс, постоянно меняющий при жизни имена, не изменял себе в жизни и творчестве. Нищета и гонения не сломили гордого духа писателя. Хармс жил и творил в самые мрачные годы, “Я участвую в сумрачной жизни” - эти слова О. Мандельштама он мог бы повторить с полным правом.
Хармс не был нужен русской литературе, это очевидно. Русская литература с таким трудом переносила его присутствие в себе, что Хармсу пришлось умереть. Чем быстрее, тем лучше - в тридцать шесть лет.
Многие познакомились с Хармсом благодаря ксерокопиям, бледным, а местами - и вовсе неразборчивым, на которых его собственные труды драматически перемешались с анонимными подделками. Эпопея продолжается по сей день.
1.2. ОСНОВНЫЕ ЭТАПЫ ТВОРЧЕСКОГО ПУТИ ДАНИИЛА ХАРМСА
Хармс начинал как поэт. В его драматургии 20-х годов (пьесах “Комедия города Петербурга”, “Елизавета Вам”) также преобладают стихотворные реплики. Что же касается прозы, то до 1932 года мы встречаем только отдельные ее фрагменты. Постобэриутский этап характеризуется все более нарастающим удельным весом прозы в творчестве Хармса. Драматургия тяготеет к прозе, а ведущим прозаическим жанром становится рассказ. В тридцатых годах у Хармса возникает стремление и к крупной форме. Первым ее образцом можно считать цикл “Случаи” - тридцать небольших рассказов и сценок, которые Хармс расположил в определенном порядке, переписал в отдельную тетрадь и посвятил своей второй жене Марине Малич. Несмотря на то, что создавался этот цикл с 1933 по 1939 год, Хармс подходил к нему как к целостному и законченному произведению с определенными художественными задачами. Цикл “Случаи” - своеобразная попытка воссоздания картины мира с помощью особой логики искусства.
Цикл “Случаи” удивительным образом передает, несмотря на весь лаконизм и фантасмагоричность, - и атмосферу и быт 30-ых годов. Его юмор - это юмор абсурда.
С 1928 г. Хармс начал свое сотрудничество с журналом “Еж”, а затем с журналом “Чиж” (с 1930-го). В одном номере журнала могли появиться и его рассказ, и стихотворение, и подпись под картинкой. Можно лишь удивляться, что при сравнительно небольшом числе детских стихотворений (“Иван Иваныч Самовар”, “Врун”, “Игра”, “Миллион”, “Как папа застрелил мне хорька”, “Из дома вышел человек”, “Что это было?”, “Тигр на улице” и др.) он создал свою страну в поэзии для детей и стал ее классиком.
Параллельно продолжается “взрослое” творчество - уже целиком “в стол”.
После публикации в журнале “Чиж” знаменитого стихотворения “Из дома вышел человек...” Хармса не печатали почти целый год.
В этот период проза занимает главенствующее положение в его творчестве. Появляется вторая большая вещь - повесть “Старуха”.
“Старуха” имеет несколько планов: план биографический, отразивший реальные черты жизни самого Хармса и его друзей; план психологический, связанный с ощущением одиночества и с попытками этого одиночества избежать; фантастический план.
После “Старухи” Хармс пишет исключительно прозу. До нас дошло чуть больше десятка рассказов, датированных 1940 - 1941 годами.
Читателю нетрудно будет обнаружить сдвиг мировоззрения Хармса в гораздо более тяжелую, мрачную сторону. Трагизм его произведений в этот период усиливается до ощущения полной безнадежности, полной бессмысленности существования. Аналогичную эволюцию проходит также и хармсовский юмор: от легкого, слегка ироничного в “Автобиографии”, “Инкубаторном периоде” - к черному юмору “Рыцарей”, “Упадания” и других вещей 1940-41 гг.
В дни и годы безработицы и голода, безнадежные по собственному ощущению, он вместе с тем интенсивно работает. Рассказ “Связь” датирован 14-м сентября 1937 года. Он как художник исследует безнадежность, безвыходность, пишет о ней: рассказ “Сундук” - 30 января 1937 года, сценка “Всестороннее исследование” - 21 июня 1937-го, “О том, как меня посетили вестники” - 22 августа того же года и т.д.). Абсурдность сюжетов этих вещей не поддается сомнению, но также несомненно, что они вышли из-под пера Хармса во времена, когда то, что кажется абсурдным, стало былью.
В среде писателей он чувствует себя чужим. Стихи “На посещение Писательского Дома 24 января 1935 года” начинаются строчками:
Когда оставленный судьбою,
Я в двери к вам стучу, друзья,
Мой взор темнеет сам собою
И в сердце стук унять нельзя...
Особенно ценны для нас дневниковые записи Хармса. В них отражается весь ход истории 20-30-х годов. Дневники могли быть изъяты НКВД, письма - перехвачены и прочитаны той же организацией. Об этом постоянно помнил и Хармс - вот почему мы иногда встречаем в его записях совершенно нехарактерные для него обороты и суждения. Аналогично - и Марина Малич: после ареста мужа она “ненароком” подтверждает в письме “спасительную” версию о его помешательстве.
Архив Хармса был чудом спасен из руин его дома. В нем были и девять писем к актрисе Ленинградского ТЮЗа (театра А. Брянцева) Клавдии Васильевны Пугачевой, впоследствии артистки Московского театра сатиры и театра имени Маяковского, - при очень небольшой дошедшей до нас эпистолярии Хармса они имеют особенную ценность (ответные письма Пугачевой, к сожалению, не сохранились); рукопись как бы неоконченной повести “Старуха” - самого крупного у Хармса произведения в прозе. Сейчас все эти рукописи, кроме автографа “Старухи” находятся в отделе рукописей и редких книг Государственной публичной библиотеки имени М.Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде.
Хрмса любят особенной любовью. Нет другого автора, которого бы пародировали столь активно и анонимно, что некоторые, особенно удачные, подделки долгое время (до издания первого полного собрания сочинений) считались вышедшими из-под пера Хармса.
При жизни Хармс считался сначала обэриутом, потом детским писателем. Теперь его нередко величают “юмористом”. По меньшей мере, спорное утверждение: “Скоты не должны смеяться” (это он, Хармс, Шардам, Дандан, Ювачев). В скандинавской мифологии есть история об источнике, из которого первый поэт по имени Один черпал “мед поэзии”; Хармс нашел искаженное отражение этого источника в Зазеркалье, и с тех пор пил исключительно из него. “Я хочу быть в жизни тем же, чем Лобачевский в геометрии”, - это слова самого Хармса. Как часто мы хотим того, что и так имеем!
Литература Хармса действительно сродни геометрии Лобачевского. Он расставляет знаки на бумаге таким образом, что на глазах читателя начинают пересекаться параллельные прямые; непрерывность бытия отменяется; знакомые слова отчасти утрачивают привычное значение, и хочется отыскать подходящий словарь; живые люди становятся плоскими и бесцветными; да и сама реальность разлетается под его безжалостным пером на мелкие осколки, как хрустальный шарик под ударом молотка. Дистанция между текстом и автором, без которой немыслима ирония, в случае Хармса не просто велика, она измеряется миллионами световых лет.
Посвящается памяти замечательного человека, Даниила Ивановича Ювачева, придумавшего себе странный псевдоним - Даниил Хармс - писавшего прекрасные стихи и прозу, ходившего в автомобильной кепке и с неизменной трубкой в руках, который действительно исчез, просто вышел на улицу и исчез.
У него есть такая пророческая песенка:
"Из дома вышел человек
С веревкой и мешком
Отправился пешком,
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
