BR_KAR (637908), страница 5
Текст из файла (страница 5)
Нигилизм (от лат. ничто) - в широком смысле слова социально-нравственное явление, выражающееся в отрицании общепринятых ценностей: идеалов, моральной норме, культуры. Впервые появившейся у Ф. Якоби понятие, но в своем действительно культурно-историческом значении оно выступает у Ницше, который определил нигилизм: “Что обозначает нигилизм? То, что высшие ценности теряют свою ценность. Нет ответа на вопрос “зачем?”1
Непосредственной причиной, вызвавшей нигилизм, является согласно Ницше, “обезбожение мира”, разложение христианской религии. “Бог умер” говорит Ницше. И его смерть тотчас обнаружила, что весь тот нравственный миропорядок, который покоился на религиозном основании, потерял свою опору: оказалось, что сам человек создал этот миропорядок, а стало быть, сам же человек может и разрушить его. Однако разложение религиозного сознания является по Ницше лишь непосредственной причиной нигилистического умонастроения. Более глубокий источник - в самой христианской религии, которая расколола мир на потусторонний - истинный, и посюсторонний - неистинный. После того, как обнаруживается “искусственный характер” этого высшего мира, нам остается только один “отвергнутый” мир, и это высшее разочарование ставится ему в счет его негодности. Покончить с христианством - с его “делением мира на бытие и смысл” - значит согласно Ницше “покончить и с нигилизмом, что приведет к торжеству новой эры, эры “сверхчеловека”, для которого нет больше добра и зла”, ибо нет раздвоенности мира.
То же духовное явление отметил и Кьеркегор, назвав его “отчаянием”. Однако Кьеркегор видит кризис мировоззрения в отсутствии подлинного христианского мировоззрения. “Отчаяние” Кьеркегора парализует человека, ибо в этом состоянии обнаруживается, что вся действительность не имеет смысла. Однако Кьеркегор видит источник “отчаяния” - в “эстетическом” мироощущении (природное в противоположность нравственному; языческое - истинно христианскому). В рамках “эстетического”, т.е. “природного” отношения к жизни, по Кьеркегору, не может быть поставлен вопрос о свободе, ибо “эстетик”, делающий основным мотивом своего поведения эстетическое наслаждение, лишь теряет себя и в результате приходит к выводу, что все есть отчаяние.
В современной западной философии проблема нигилизма разрабатывается прежде всего в экзистенциализме, особенно Хайдеггером. Во французском экзистенциализме проблема нигилизма рассматривается как проблема абсурдности существования и наиболее подробно проанализирована Камю, именно поэтому мы стараемся разобраться в проблеме нигилизма и бунта, учитывая его позиции.
В главе “Абсолютное утверждение” Камю рассматривает стадию бунта, когда доведена до предела : ”мораль - это последняя ипостась Бога, которую необходимо разрушить, перед тем как отстроить заново. Бога тогда уже нет, и он уже не является гарантом нашего бытия; человеку надо решиться действовать, чтобы быть”, - так рассуждает бунтарь, который находится на этапе нигилистического бунта. Так рассуждает герой Достоевского. Но не только он, и в этом поразительное видение художника.
У Штирнера “нигилизм самодовольный, - так начинает Камю главу о бунтарях - нигилистах. У него есть лишь одна свобода - “моя сила” и лишь одна правда - “сиятельный эгоизм звезд”. Подлинной жизнью является одиночество, индивидуализм достигает своей вершины.
Он является отрицанием всего, что отрицает индивид, и прославлением всего, что возвышает индивида и служит ему. Штирнер, по словам Камю, (а как мы замечали выше Достоевский был знаком, или мог быть знаком с его философией) стремится дойти до последних границ, хмелея от разрушения. “Тебя (немецкий народ) похоронят. Вскоре твои братья, другие народы, последуют за тобой. Когда все они уйдут, человечество будет погребено, и на его могиле Я, его наследник, наконец-то буду смеяться”1. Но пустыня открыта, говорит Камю, нужно учиться выживать в ней. Ницше начинает свой поиск. С Ницше нигилизм не только выделяется как понятие, но и становится пророческим. Вместо методического сомнения Ницше использовал методическое отрицание, усердное разрушение всего, что еще маскирует нигилизм, идолов, скрывающих смерть Бога. Хайдегер, который считает Ницше духовным учителем экзистенциализма, писал: “... истолкование нигилизма сводится к краткому тезису: “Бог умер”2. Ницше восклицает сверхчеловеку: “Вперед! Ввысь! Вы высшие люди! Только теперь горы человека - Будущего мучится в родах. Бог умер! Теперь хотим мы - чтобы жил сверхчеловек”3. Сверхчеловек, которого провозгласил Иван - Великий Инквизитор. Они знают, что есть ”чернь”, а есть “высшие” люди, они знают, что пришел черед управлять им и диктовать свои условия, ибо нет морали, она умерла со смертью Бога.
И Ив. Карамазов и Заратустра говорят о принципиальном неравенстве людей, подвергают критик рационалистическую философию, традиционную этику и христианскую религию.
А. Игнатов и многие другие исследователи сравнивают “черта” Ив. Карамазова и “сверхчеловека” Заратустры. Критик прибегает к таким определениям, потому что они “ символизируют те поэтические миры, которые создали сами писатели и к которым они по-разному относятся: “чертом” Достоевский произносит однозначный приговор, в то время как родственный “черту” “сверхчеловек” вызывает у Ницше безграничное восхищение”1. И Ивану Карамазову и Сверхчеловеку Ницше существует Бог или нет, не так уж важно, хотя они и считают, что его нет.
Главное для них, что вера в Бога вредна, что она порабощает и парализует. Лучше всего сущность подобного атеизма выразил Кириллов у Достоевского. На прямой вопрос рассказчика в “Бесах”: “Стало быть, тот Бог есть же, по - вашему?”, отвечает “Его нет, но Он есть...” (X, 63).
Смысл и высшая цель, считает Игнатов, с которой сверхчеловек Ницше и черт Достоевского объявили войну христианству, - упразднение морали, поскольку она обуздывает человека. “Всякому, осознающему уже и теперь истину... все позволено”, - уверяет черт Ив. Карамазова в горячечном бреду. (XIV, 343). Тем самым черт излагает основной принцип в воображаемом универсуме зла, созданном Достоевским: освободившиеся от норм морали избранники получают одобрение и награждаются привилегией знания. То же и для сверхчеловека Ницше. Для него также, считает А. Игнатов, аморализм является атрибутом его превосходства. “Эта книга для немногих - для тех, кто стал свободным, для кого нет запретов...”2.
Так у Ницше и Достоевского неограниченное господство будущих властелинов, которые от большинства людей, обладают “истиной” и свободой, легитимируют разрешение христианской морали.
Хотя и у черта, и у сверхчеловека цель и мировоззренческие основы одинаковы, их “позитивные идеалы” разнятся. Эти различия кроются в том. Что связано с отношениями индивида и массы. Между сверхчеловеком и чернью кроется радикальное противоречие.
Философ не отступает перед тем, чтобы разделить человечество на господ и рабов и исповедовать презирающую мораль господ. Позиция героев Достоевского, как замечает Игнатов, сложнее.
Ядром планируемый героями утопии, а в частности утопии Ивана, является подчинение индивида безликому целому, нивелировка общества, приказное и принудительного существования, социального муравейника.
Со своего рода “зловещей пластичностью” она высказывается в словах Верховенского: “... Каждый принадлежит всем, и все каждому. .Все рабы и в рабстве равны. В крайних случаях клевета и убийство, а главное - равенство. Первым делом понижается уровень образования, наук талантов... Шекспир побивается каменьями, Копернику выкалываются глаза ... “ (X, 124). Эта мрачная тирада против всего выдающегося и этот хвалебный гимн серой монотонности “равенства” в рабстве диаметрально противоположны ведению сверхчеловека.
Но говорит А. Игнатов, черт Достоевского и сверхчеловек Ницше, бросающие в глаза точки соприкосновения завораживают, однако. Сверхчеловек Ницше безгрешно и открыто “царит над массой, презирая равенство” ликвидируя его. Черт Достоевского, тоже неограниченно господствующий над массой и как иногда он проговаривается, - ее также презирающий, все же управляет во имя счастья и равенства этой массой. Сверхчеловек последовательнее. Дьявол же хитрее”1.
Сам Ницше неоднократно замечает, что Достоевский имел на его творчество влияние:”... свидетельство Достоевского- этого единственного психолога, кстати говоря, от которого я многому научился, он принадлежит к прекраснейшим случайностям моей жизни ...”2
Однако, как, замечают исследователи творчества Достоевского и Ницше едва ли можно говорить о “единомыслии”, ибо “в решении основных вопросов бытия - в отношении к Богу, к человеку, к истории - Достоевский и Ницше были скорее антогонистами”3
В данной работе воззрения Ницше важны как очередной этап в развитии бунта. Как отмечает Камю, в определенном смысле бунт у Ницше все еще заканчивается превознесением зла. “Разница состоит в том, что зло больше не является возмездием. Оно принимается как одна из возможных ипостасей добра, а еще точнее - как фатальность”4
У Ницше речь шла только о гордом примирении души с тем, чего избежать невозможно. Он верил в мужество в сочетании с разумом, именно это он и называл силой. Однако, говорит Камю, прикрываясь именем Ницше, мужество обратили против разума, а само мужество в насилие.
Ницше “несправедливо наказала судьба”, его мысль, целиком освещенная благородством, была представлена миру парадом лжи и чудовищными грудами труппов в концлагерях. Немыслимо, подчеркивал Камю, отождествление Ницше и Розенберга. Ницше сам говорил это, заранее разоблачая своих грязных эпигонов: ”Тот, кто освободил свой разум, должен еще и очиститься”5. Бунт Ницше был протестом против лжи и преступления существования. Ницшеанское “да” отрицает бунт как таковой, одновременно отрицая мораль, которая отвергает мир, каков он есть, он говорит “да” и рабу, и господину. Но в конечном счете сказать “да” обоим означает освятить сильнейшего из двух, т.е. господина. Кесарь должен был неизбежно отказаться от власти духа ради царства дела. “Когда цели велики, - к своему несчастью, писал Ницше,- человечество пользуется иной меркой и уже не считает преступление таковым, пусть бы даже оно приняло еще более страшные средства”1
Он умер в 1900 году, на пороге века, в котором этот принцип должен был стать смертельным. Перед смертью Ницше сошел, он был одинок и покинут друзьями (об этом свидетельствуют его письма к Овербеку). Невольно проводится параллель с финалом Ив. Карамазова.
Во что об этом пишет Н. Бердяев: “Безумие Ницше объясняют его болезнью, но оно и духовно должно было бы явиться результатом нечеловеческого, надрывного усилия подняться на головокружительную высоту, в то время как высоты нет”2 Франк, рассуждая о нигилизме Ницше, приходит к выводу, что в его философии подведен итог внутреннему крушению “профанного гуманизма” (подготавливаемого Дарвиным, Марксом, Штирнером) и произнесен ему смертный приговор. Требование Ницше “преодоления человека” означает здесь одновременно низвержение самой идеи человека. Если некогда вера в бога противоестественно была заменена слепой верой в человека, то крушение гуманизма приводит к еще большей слепоте и безумию; вера в человека как носителя начал добра и разума, в свою очередь, сменяется верой в творческую мощь злой силы, им владеющей.
Неслучайно мы заострили внимание именно на этом немецком философе. ”Ни о каком случайном влиянии не может быть и речи, когда мы вспомним поразительные предвосхищения мыслей Ницше в русской литературе”3
Проблема бунта и нигилизма поставлены и Достоевским, и Ницше, хотя из одной и той же проблемы делаются диаметрально противоположные выводы.
Биологический и аморалистический аристократизм учения Ницше, как пишет Камю, сочетавшись с демагогической революционностью, выродился в учение о творческой роли насилия, практические плоды которого человечество пожало во всех пережитых ужасах.
“ ... пройдя горнило ницшеанской философии, бунт в своей безумной одержимости свободой завершается биологическим и историческим цезаризмом.”2 Мятежник, которого Ницше поставил перед космосом на колени, отныне будет поставлен на колени перед историей. Но это тема следующей главы.
Пока же нигилистический бунт Ивана приходит к выводу “все дозволено”. Иван восстает против Бога-убийцы; замыслив свой бунт, он извлекает из него закон убийства. Нет морали, нет бога, нет критериев, по которым можно определить “что зло? что добро? что красота! Мы приходим к выводу, что опыт отрицания его нерезультативен: его сознание до конца определяет неразрешенное и напряженное противостояние, что в финале его поэмы выразилось так: после молчаливого ответа Христа инквизитору, который “тихо целует его в его бескровные девяностолетние уста”, об инквизиторе сказано: “Поцелуй горит на его сердце, но старик остается в прежней идее” (XIV, 348)
Итак, со своим нерешенным вопросом о вере, со своим бунтом атеистических и нигилистическим, Иван переходит на путь преступления.
Выслушав поэму, Алеша совершенно правильно замечает: “Это не хула, а хвала Иисусу .. и кто тебе поверит о свободе?” (XIV, 283).
Как отмечает Лосский, нельзя социально победить того основного трагического конфликта, что человек “есть духовное существо, заключающее в себе устремленность к бесконечности и вечности и поставленное в ограниченные условия существования в этом мире”1
Сам Достоевский предостерегал от понимания свободы как утолении потребностей. Неслучайно Зосима рассказывает в “Русском иноке” об одном “свободном”, которого посадили в тюрьму и лишили табаку, как он от этого чуть не пошел и не предал свою “идею”. А ведь “этакой” говорит: “За человечество бороться иду” (XIV, 340). Вместо свободы, описанной в “Великом Инквизиторе”, все впали в рабство и уединение, вместо служения братолюбию.
Бунт, по мнению Зосимы, “проклят, ибо жесток”. Необходимо помнить, что нельзя удовлетворить потребности людей, дав им “хлебы”, ибо, замечает сам Достоевский, “наедятся” и спросят: “Что же дальше?” Как пишет Н.Ф. Буданова, писатель неустанно напоминал о приоритете духовного начала в человеке над началом материальным.2 Достоевский, размышляя над проблемой “хлебов” и идеала Красоты, данным Христом, приходит к выводу, что Бог не дал того и другого по причине: ”Тогда будет отнят у человека труд, личность, самопожертвование своим добром ради ближнего - одним словом, отнята вся жизнь, идеал жизни. И потому лучше возвестить один свет духовный” (XXIII, 11).
Иеромонах Серафим (Роуз) в книге “Человек против Бога” размышляет о нигилизме. И приходит к выводу, что он не атеистична в точном смысле этого слова, она не отрицает Абсолют, она его упраздняет”3, заставляет человечество увидеть, что Бог если Он есть является врагом. Тому же учит и Альберт Камю, по мнению Роуза, когда возводит “бунт” (а не безверие) в первый принцип. Философский (ницшеанский) и экзистенциальный нигилизм столь же антитеистичен, сколь революционный, ибо строится на убеждении, что современная жизнь может далее продолжаться и без бога.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
