BR_KAR (637908), страница 3

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 3)

Итак, Иван бунтует. Причина бунта - несовместимость истины и веры в Бога, несогласие с миром Бога. Отождествляя мир, созданный Богом, с ним самим, Иван отказывается и от веры, и от бессмертия, ибо есть неповинные страдания. Его идея бунта против миропорядка обобщена, с ней он обращен в своей универсальной человеческой сущности ко всему миру.

Прежде чем перейти к выяснению позиции самого писателя по вопросу разрыва истины и веры, нужно заметить, что Ив. Карамазов - не единственный бунтарь, выступающий против Бога.

Конец XIX и начало XX века ознаменовались провозглашением смерти бога. С этого времени, как замечает Камю, смыслообразующий стержень концентрируется в смерти бога, в богоутрате. Вся ответственность за все, что происходит в мире, возлагается отныне на человека. Первым и последовательным был штурм, предпринятый маркизом де Садом. Из бунта Сад выводит только абсолютное “нет”. Он ответил на жестокость общества (27 лет тюрьмы) такой же неколебимой жестокостью. Изучив детально названную личность, Камю утверждает, что Сад знал только одну логику - логику чувств. Сад заключает, что из истории религии ясно, что божеству свойственно убивать, значит и человеку незачем быть добродетельным. (К этим же выводим постепенно приходит и Ив. Карамазов. Сад отрицает Бога во имя природы. Природа для него - это секс. (Отчаяние Киркегора (по другому нигилизм) как раз и зиждется на предпочтении человеком природного начала нравственному). Сад отвергает аксиому о надменном союзе свободы и добродетели. Сад проникнут духом нигилизма. К чему приводит его бунт? Он выливается в разнузданный мятеж против морали. Эмансипация человека для него завершается в казематах распутства. “Сад замышляет покушение на мироздание: “Я ненавижу природу... Я хотел бы расстроить ее планы, ... остановить движение светил... , уничтожить все, что служит природе” ¹.Покушение на сотворенный мир неосуществимо. Сад сам признает, что он “не в состоянии этого добиться.” Его неоспоримая заслуга состоит том, считает Камю “, что он впервые с болезненный проницательностью, присущий сосредоточенной ярости, показал крайние последствия логики бунта, забывшей правду своих истоков. Именно Сад направил бунт на дорогу искусства, по которой романтизм поведет его дальше вперед. В конечном счете то, что “Сад больше всего ненавидел, а именно узаконенное убийство, взяло себе на вооружение открытия, которые он хотел поставить на службу убийству инстинктивному.”²

Акцентируя силу вызова и отказа, бунт на этой стадии забывает о своей позитивной стороне. Камю в своих размышлениях о бунте настаивает на том, что бунт созидателен, именно он дает человеку чувство солидарности с другими людьми. Поэтому и определение - “позитивная сторона”.

Вслед за Садом, бунтуют и денди, романтические герои. Романтический герой, коим на первой стадии своего бунта является и Ив. Карамазов, полагает, что в силу своей ностальгии по недостижимому добру, он вынужден творить зло. Под романтическим героем понимается Сатана прежде всего в произведениях Виньи, Лермонтова. Недаром Вл. Соловьев, говоря о Лермонтове. говорит о его демонизме и злом духе в статье “Лермонтов”¹

Камю называет Бодлера и Ласенера поэтами преступления, которые воспевают его в творчестве. Романтизм на деле показал, что бунт с определенной стороны связан с дендизмом (упадочной формой аскезы). Дендизм есть не что иное, как честь, выродившаяся в дело чести, считает Камю. Подлинный святой, - лукавит Бодлер,- это тот, кто сечет кнутом и убивает народ ради блага народа”²

Камю утверждает, что дендизм всегда есть по отношению к Богу, Бог, несмотря на ницшеанскую атмосферу произведений данного периода, там еще не умер.

Иван Карамазов представляет новую ступень в эволюции бунта. Он отвергает Бога во имя нравственной ценности.

В “Мифе о Сизифе”, написанном ранее работы “Бунтующий человек”, Камю идеализирует Кириллова, а вслед за ним и Ив. Карамазова: “Все хорошо, все позволено, и ничего не ненавистно - вот абсурдные суждения”³ Камю считает, что Достоевский, будучи в “Бесах” близким к абсурдной философии, дает ответ Кириллову: жизнь есть ложь, и она является вечной. Но в конечном итоге Достоевский, по мнению Камю, “выбирает позицию, противостоящую позиции героев”, ибо он совершил “скачок” из царства человеческого своеволия в царство Божественного откровения: Бог “восстал” из хаоса “слепых надежд” и отчаяния. “Трудно поверить, - утверждает он, - в то, что одного романа (т.е. “Братьев Карамазовых”) было для того, чтобы сомнения всей жизни превратились в радостную уверенность”¹. Но мы, вслед за В. Ерофеевым, вправе сказать, что Камю не совсем компетентен в этом вопросе. Достоевский отстаивал свои убеждения не только в “Братьях Карамазовых”, но и в других произведениях предыдущего периода своего творчеству.

Для Достоевского существует 2 истины. Истина, постигаемая в анализе, и Истина, открывающаяся в вере. “... все зависит от того: принимается ли Христос за окончательный идеал на земле, т. е. от веры христианской.”(XXIII) У Ивана Христос не принимается, ибо для него важнее Истина, достигаемая в анализе. Достоевский же был убежден в том, что Христос вне Истины.

“Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше бы хотелось оставаться со Христом нежели с истиной”.(XXIII)

Любовь - это прежде всего вера и бессмертие. Ад - это страдание б том, что нельзя более любить” - говорит Зосима. (XIV,292)

Высказывания Зосимы перекликаются с Первым Посланием апостола Иоанна: ”Мы знаем, что мы перешли из смерти в жизнь, потому что любим братьев, не любящий брата пребывает в смерти”, “ бы есть любовь”. “Кто говорит “Я люблю Бога”, а брата ненавидит, тот лжец”². Джексон считает, что эти строчки наиболее точно передают мысль Достоевского в “Братьях Карамазовых”. Иван как бы не живет, находится в “смерти”, потому что не понимает смысла бытия, отвергает мир, в котором живет, не любит братьев своих, за исключением Алеши. Смердяков же “лжец”, ибо не любит никого, говоря, что любит Бога. Перешел “из смерти в жизнь” лишь Алеша, именно он идейное зерно всего романа.

Неудивительно, что Иван в своем монологе о “возвращении билета” в конце главы “Бунт” использует метафору искупления, но с жестокой иронией сравнивает динамику христианского спасения с коммерческой сделкой с Богом как с купцом. Он требует, по существу, приведения справедливости в должный баланс. Герой самовольно, собственным сознанием решает судьбы всего бытия, пытаясь заместить собою целое, собственными ценностями все внеличные основы бытия, претендуя сам на это целое. И это не случайно, ведь любой бунт несет прежде всего какое-то ценностное суждение.

Как пишет Камю: “Бунтарь хочет быть или “всем”... или “ничем”¹.

Достоевскому важен личностный исток этого непосредственного чувства героя. Он отдает герою всю свободу и все права. Сознание Ивана воспроизводит ужасающие картины зла, которое творится в мире. Лосский Н. О., рассуждая о мучительстве людей людьми, показанных в “Бунте” Карамазова, приходит к выводу что они только кажутся беспричинными.

Философ утверждает, что нет истязания ради истязания. “Сверхсатана, сеющий зло без цели невозможен, ибо это отрицание самого себя”². Родители, секущие ребенка, сначала наказывают его в целях воспитания, наказание, как и всякое нападение, предполагает Лосский, пробуждает сильные эмоции, чрезвычайно понижающие сознательность человека, в таком состоянии легко могут проснуться атавистические инстинкты, и тогда ребенок, хватающий ручкою за палец своего мучителя, кажется ему злобно супротив лающимся. Гораздо более сложны и уточнены проявления зла в душе Лизы Хохлаковой. Как и она, Иван, не найдя чистого добра в себе, стал не в меру зорким ко злу в других и усомнился в существовании добра вообще.

“Он никого не презирает - продолжал Алеша. - Он только никому не верит, коль не верит, то, конечно, и презирает”. (XIV, С.401).

Неслучайно мы обратились к мнениям о нем других героев в начале работы над главой “Бунт”. Истоки бунта Ивана не только в великой его жалости к людям, но и в самолюбии. Несколько раз Достоевский замечает в романе, что Иван - горд.

Всякая форма самолюбия ведет к отчуждению от других людей, а значит и от Бога, его идеала. По мнению отца церкви св. Григория Богослова, “первейший из небесных светов” утратил свет и славу “по гордости своей” и, “захотев быть Богом, весь стал тьмою”¹.

Как считает русский философ Лосский, сатана вместо того, чтобы полюбить Бога больше себя, любит только идею божественности и хочет присвоить себе это достоинство или, буде это возможно, унизить Бога, чтобы удовлетворить своей первичной страсти - гордости.

Значит, можно выделить две причины, вызвавшие бунт Ивана. Одна - осознанная - жалость к людям, любовь к справедливости, вторая - бессознательная - гордость, неумение любить ближнего. Иван выбирает истину, отдавая Богу его бессмертие, в результате долгой сознательной работы, работы по осмыслению добра и зла. “Сознание есть страдание”.². Достоевский говорит, что страдание есть единственная причина сознания.

Человек может вынести самые страшные страдания, если он видит в них смысл, силы человека огромны. И вот христианство дает смысл страданию и делает его выносливым, чего не понимает Иван. По мнению Бердяева, оно дает смысл страданию через тайну креста. Человек переживает двойное страдание. Он страдает от ниспосланных ему испытаний и страдает от бунта и возмущения против страданий. И “это есть новое еще горшее страдание”³. Когда человек соглашается выносить страдание, оно становится просветленным, делается меньше. Темное страдание говорит Бердяев, - страдание Ивана - когда человек бунтует и злобствует. Светлое страдание и есть то, которое он принимает, в котором видит высший смысл. И в этом смысл креста. “Возьми крест свой и следуй за мной”¹, - говорится в Евангелии. Это значит прими страдание, постигни его смысл, выноси его благостно. Один только путь открыт - принятие страдания как креста, который каждый должен нести и идти за ним, за Распятым на кресте. В этом глубочайшая тайна христианской этики.

Страдание глубоко связано со свободой. - рассуждает, вслед за остальными христианскими мыслителями Бердяев.

Сострадание в христианстве есть желание просветленной и возрожденной жизни для страждущего, согласие разделить его сострадание.

Всякая жизнь в мире есть несение креста. Но жалость может стать источником богоборчества. Из жалости и сострадания к твари человек может отвергнуть Творца. Атеизм может иметь очень высокий источник. Чувство богооставленности, в котором есть большая правда, ибо даже Иисус Христос пережил его, может перейти в чувство богоотвержения. “Из жалости к страдающей твари я могу восстать на Творца и отвергнуть его”². Эта проблема Ив. Карамазова. Жалость и сострадание могут привести человека к отрицанию свободы другого человека.

Поэтому жалость, как замечает Бердяев, - самое прекрасное состояние человека, может превратиться в самое отрицательное состояние Бога и человека.

“В этом парадокс христианской этики”³. “Нужно сочувствовать и сострадать ближнему и вместе с тем считать, что страдания эти являются результатом греха. Только Христос может освободить нас от власти зла и страстей, любовь к врагам преодолевает дурную бесконечность зла и страстей, любовь к врагам перерезывает цепь зла. Только Христова благодатная любовь есть выход из этого круга. Этого не может принять Иван, он обвиняет Христа в жестокости, в нелюбви к человечеству, хотя Он понес зло и грехи всего мира, всего человечества. Эти страдания были безмерно больше наших и спасительнее их. Христос прошел через богооставленность, как проходи и мы. В ней утвердилась свобода, свобода твари и человека.

Человек и его страдания находятся в центре религии богоборчества. В Евангелии все связано с личностью самого Христа и непонятно без связи с Христом.

Иван утверждает: “Христова любовь к людям есть в своем роде невозможное на земле чудо”. “Правда, Он был Бог. Но мы - то не боги” (I т. 14. 148). Герой Достоевского склонен абсолютизировать разрыв между нами и Богом.

Как замечают многие религиозные философы, в основе Евангелия не закон, а сам Христос, его личность. Такова новая этика искупления и благодати. Евангельские заветы неосуществимы, как правило, но невозможное для человека возможно для Бога. “Представление писателя о Христе как о Богочеловеке, совмещающем в единстве своей личности две группы - Божественную и человеческую, является общехристианским”¹. Идеал в эстетики Достоевского - та высшая точка эстетической программы, где сходится эстетическое и этическое. Личность Христа, как его представляет себе писатель, воплощает идеал, в котором сливаются красота, истина, высшая нравственность.

“После появления Христа, как идеала человека во плоти, стало ясно, как день, что высочайшее последнее развитие личности именно и должно дойти до того, чтоб человек нашел, осознал и всей силой своей природы убедился, что высочайшее употребление, которое может сделать человек и своей личности, из полноты развития своего Я, - это как бы уничтожить это я, отдать его целиком всем и каждому безраздельно и беззаветно. И это величайшее счастье. Таким образом закон Я сливаются с законом гуманизма” (XXIV, 134). Можно считать несомненным, что большая часть страданий и несчастий связана с поглощенностью своим “я”. В пределе это ведет к сумашествию, которое всегда есть поглощенность своим “я”, неспособность выйти из него. Величайшее таинство есть таинство. Причастия, - считают религиозные философы. Для нас остается непонятной судьба человека от рождения до смерти, непонятны выпавшие на его долю страдания. “Но деточки ничего не съеме (яблока) и пока еще ни в чем не виновны. Нельзя страдать неповинному за другого, да еще такому неповинному!” - восклицает Иван, не понимая за что страдают дети (XIV, 258). Но нужно помнить, что это лишь очень малый отрывок судьбы человека в вечности, его прохождения через многие миры. Так же, как если бы мы взяли один день из нашей жизни и без связи с другими днями ничего не поняли бы без него.

Именно поэтому христианство неотделимо от бессмертия. Многие ученые, занимающиеся творчеством Достоевского, не раз подчеркивали, что для писателя очень важна идея бессмертия. Счастье Захаровой “Три “приговора”, ставит эту проблему”¹.

“Если убеждение в бессмертие так необходимо для бытия человеческого, то, стало быть, оно и есть нормальное состояние человечества, а коли так, то и само бессмертие души человеческой существует несомненно” - так писал Достоевский в дневнике (XXI, 126). Так же рассуждают и Алеше, и Зосима. “В боге и бессмертие” (XIV, 147).

Совершенно неверно думать, что страдание выпадет на долю человека пропорционального его вине и греху. Бердяев замечает, что думая так, мы уподобляемся утешителям Иова, которые говорили ему, что Бог посылает страдания из-за греховности. На самом деле же Бог Яхве хвалился перед Сатаной преданностью своего слуги Иова, а Сатана подбил испытать его. Иов становится жертвой проверки. Бог посылает на Иова бедствия. Вместо того, чтобы отречься от Бога, Иов вызывает Бога на открытое объяснение лицом к лицу. Бог говорит о невозможности для человека познать мироздание, Иов кается, Бог прощает его и наделяет новыми детьми и благополучием.

Книга Иова, которая произвела на Достоевского неизгладимое впечатление (он не раз замечает это в письмах, в дневниках), является великим свидетельством о существовании невинного страдания.

Главные идеи, выделенные Зосимой в Книге Иова, по мнению Пономаревой Г., Ефимовой Н., довольно близки взглядам Достоевского¹.

Характеристики

Список файлов сочинения