BR_KAR (637908), страница 7
Текст из файла (страница 7)
Фрейд2 отмечал способность Достоевского обрисовывать тайный подсознательные процессы в человеке, причем, как он замечает, Достоевский сам страдал одним из патологических комплексов Эдипа, что и позволило писателю ярко изобразить все потаенные человеческие мысли.3 Но, как мы полагаем, рассматривать творчество гениального художника с точки зрения его невралгических патологий неверно и ненаучно, исходя только из его комплекса, нельзя делать выводы о целом творчестве. Нам же важно здесь использовать истолкование Фрейдом термина Бессознательное представление, по Фрейду, это такое представление, которого мы не замечаем, но присутствие которого должны признать на основании посторонних признаков и доказательств. То, что Фрейду открыл, как психолог, Достоевский открыл за полстолетия до, как художник. И поэтому он с присущим ему мастерством использовал свои открытия и предчувствия в художественных образах. И мучения Ивана в этом ракурсе для читателя представляются как мучения обычного человека, хотя и с неординарным мышлением, поэтому читатель и воспринимает Ивана как страдающего героя и сострадают ему, видя все душевные процессы, разворачивающиеся перед ним.
Кашина Н.1, Осмоловский2 замечают, что Достоевский с большим мастерством передал драму личности. Духовно - идеологической мир героя раскрывается в основном драматическим способом. Свой прием он сформулировал так: “все внутреннее должно быть обнаружено в действии.” Таким образом мы видим, что Достоевский не только знал о существовании в человеке бессознательного, но и стремился обнаружить это в своих героях через действие. И это ему удается с большим мастерством.
Между словами Ивана и репликами черта разница не в содержании, а лишь в тоне, лишь в акценте. Но эта перемена, как считает Бахтин3, меняет смысл. Черт как бы переносит в главное предложение то, что у Ивана было в придаточном и произносилось в полголоса и без самостоятельного. Оговорка Ивана к главному мотиву решения и черта превращается в главный мотив, а главный мотив становится лишь оговоркой. По наблюдениям Бахтина4, такая диалогизация самосознания Ивана подготовлена исподволь, всей сетью предыдущих событий.
Иван испытывает муки “гордого решения.” Глубокое и всепроницающее влияние гордости и самолюбия на все стороны душевной жизни дает право считать их стоящими во главе всех пророков. Притязания гордого существа могут дойти до такой степени, что оно не допускает превосходства даже Бога. Бунт Ивана, перешедший в “метафизическую революцию”, завершается остро поставленным противоречием: быть добродетельным (принять Бога) или до конца отстаивать свои прежние воззрения и не быть им . “Иван, человек независимого ума, будет разрушен противоречиями”1. С одной стороны - его черт, Смердяков, с другой - его бессознательная вера, Алеша. С одной - “все дозволено”, с другой - “отворили рай ... и он ... не пробыв двух секунд воскликнул, что за эти две секунды не только квадриллион, но и квадриллион квадриллионов пройти можно!” (XV, 238).
Даже на суде при факте незаконного ареста Мити, Иван не решается признать свою вину. Деточек жаль, а брата... .
Сначала “не имею ничего особенного”, ”отпустите меня”, а затем “убил отца он, а не брат. Он убил, а я его научил убить...” (XV, 240). Хотя Кэрил Эмерсон и утверждает, вслед за Эйлин Келли, что “знаменитые диалоги романа вовсе не являлись структурированными философскими дебатами, а скорее отражали смятенные переживания подлинного моралиста, видевшего в русском обществе и в собственном сознании две формы сострадания - христианское и гуманистическое, и понуждаемого обстоятельствами постоянно пересматривать свои позиции в отношении каждой из них”2.
Все-таки мы склонны думать, что писатель делает однозначный вывод, дает однозначную оценку бунту Ивана.
Революция, начавшаяся во имя блага человечества на земле, проходя “горнило величайших сомнений” приходит к парадоксальному концу. То, во имя чего она происходила, отвергается. Осуждает палача, но разрешает убийство. Революционер становится преемником нечистой силы.” Ведь неслучайно Достоевский выбирает символ в двойники Ивану - черт. (Он мог бы просто показать помешательство героя, или его раздвоенность, как в “Двойнике”). Казалось бы, личность, отвергающая Бога, как данное, должна отвергнуть и черта (“и черта нет”), а если одно из понятий общей плоскости остается в сознании, значит там же остается противоположное. Происходит, по Фрейду, процесс вытеснения последнего в область бессознательного, чтобы потом “защитить” психику” от наваждения ложных идей.
В выборе муки Ивана - черта видится понимание мыслителем поставленной проблемы - бунта, нигилизма, разрешения убийства, - все ведет не к чему иному, как к сатане - существу, ненавидящему Бога, его создание мир и ему подобных на Земле - людей. Достоевский так рассуждает о нечистой силе: “... черти возьмут свое и раздавят человека “камнями, обращенными в хлеба...” Но они решаться на это не иначе, как обеспечив заранее будущее царство свое от бунта человеческого... Но как же умирить человека? А для этого надобен раздор.” (XXII, 137).
Раздор понимается как состояние людей без общей идеи, без общих идеалов и общих устремлений. Иван, провозгласивший лозунгом бунта свободу, оказывается в проповедниках рабства. Но если Ив. Карамазов - художественный образ, в истории XX в. Происходили страшные катастрофы, которые невольно повлекли умонастроения философов нигилистического толка и философов - спасателей человечества, и они являлись историческими лицами. На определенной стадии, пишет Камю, бунт метафизический сливается с бунтом историческим. Людовика XVI казнят во имя торжества “всеобщей воли” и добродетели, но вместе с причастием убиты и все прежние принципы. “От гуманитарных идиллий XVIII века к кровавым эшафотам пролегает прямой путь, - писал Камю в “Размышлении о гильотине”, - и как всем известно сегодняшние палачи - это гуманисты”1.
Всякий бунт, рассуждает Камю, это ностальгия по невинности и призыв к бытию. Но в один прекрасный день ностальгия вооружается и принимает на себя тотальную вину, т.е. убийство и насилие.
Отвергая Бога, революционный дух избирает историю в силу логики, по видимости неизбежной. Все революции - с горечью с горечью констатирует Камю, обретают свою форму в убийстве. В соей книге Камю рассматривает цареубийство, богоубийство, индивидуальный и государственный терроризм.
Рассматривая революционные движения во Франции, Камю переходит к осознанию революции как явления философского. И приходит к выводу, что революция тесно связана с атеизмом. Этот процесс подготовили сами философы.
Из двусмысленной формулы Гегеля “Бог без человека значит не больше, чем человек без Бога”1 ,его последователи сделают решительные выводы. Давид Штраус в своей “Жизни Иисуса” обособляет теорию Христа, который рассматривается как богочеловек. Фейербах (которого Маркс считал великим мыслителем и учителем) создает своего рода материалистическое христианство, настаивая на человеческой природе Христа. Избравшие убийство, говорит Камю, и выбравшие рабство будут последовательно занимать авансцену истории от имени бунта, отвернувшегося от своей истины. В главе “Трое одержимых” Камю называет Писарева, Бакулина и Нечаева “тремя бесами.” Они исповедовали нигилизм, который есть не что иное, как “рационалистический обскурантизм”. “Вызов, - писал Камю, - который Писарев бросает установленному порядку, возведен им в доктрину, о глубине которой точное представление дает нам Раскольников”2.
Камю применяет современное понятие “вульгарный сциентизм” по отношению к тому, против чего Достоевский боролся всю свою жизнь. “Они, - пишет Камю о русских нигилистах - отрицали все, кроме самого сомнительного - ценностей господина Оме”3.
Преемник Базарова Бакунин привнес, как считает Камю, в нарождающееся социалистическое учение “зерно политического цинизма.” Он хотел полной свободы, но искал ее через полное разрушение. А все разрушить - значит обречь себя на строительство “хрустального дворца” без фундамента, стены придется поддерживать руками. Оправдание , только в будущем, настоящий момент оправдывает “полиция”. Размышляя над известным “Катехизисом революционеров”, Камю замечает: “Впервые с появлением Нечаева революция столь явно расстается с любовью и дружбой”1.
Нечаев вознамерился оправдать насилие, обращенное к собратьям. Никто из революционных вожаков до него не осмелился заявить, что человек - это лишь слепое орудие. Достоевский так поразился убийством студента Иванова, что сделал это событие одной из тем “Бесов”. Смерть в глубине каземата, на исходе 12 года заключения, увенчала этого мятежника, ставшего родоначальником “высокомерных вельмож революции”. С этого момента в ее лоне окончательно восторжествовал принцип вседозволенности, убийство было возведено в принцип.
Особое внимание Камю привлекает история русского терроризма, начавшаяся, по его словам, с выстрела Веры Засулич.
Е.К. Кушкин считает, что террористы 1905 года вызывают симпатию Камю в той мере, в какой они признали насилие неоправданным, хотя и необходимым: “необходимое и непростительное - таким представлялось им убийство.”
Эта тема, сообщает Кушкин, и легла в основу его “русской” пьесы “Праведники”, где он исходит из круга идей Достоевского и сталкивает два типа революционеров - террористов: “великомученика” Каляева и “нечаевца” Степана. Причем Каляев - это в некотором роде Алеша Карамазов.
Но Вера Засулич не единственная, за ней последовал Кравчинский, выпускающий памфлет “Смерть за смерть”, в котором содержится апология террора, Каляев, Сазонов, Покотилов ворвались в историю России, чтобы через минуту погибнуть.
Но явление нигилизма в России следует поставить в отдельный ряд. Как замечает Б. Вымеславцев “русская душа не знает ни в чем предела... он (русский человек) ищет непременно отношения к вселенскому центру, откуда должны идти формирующие силы. Пока центр великий не найден, нет и центра малого, жизнь остается эксцентричной, раздвоенной...”1. Вымеславцев рассуждает о стихии , заложенной в русской душе, которая может быть и беззаконной и преступной и вдохновенно героической, и в ней все смешано. Она может быть направлена и на созидание и на разрушение. Но несмотря на самый крайний скепсис, считает Вымеславцев, на самую горькую правду о русском человеке Достоевский никогда не терял веру в Россию. По мнению Вышеславцева, Россия должна была вступить в революционный фазис, это ее судьба, это видел и чувствовал Достоевский. “Не оживет, аще не умрет” - вот пророчество Достоевского. Россия должна пойти путем зерна. Беснование русской стихии должно дойти до предела, до полного выявления из ее недр всего самого низкого - бесы должны войти в стадо свиней и свергнуться в бездну. Таким образом, нигилизм в России - это совершенно особенное явление, русский человек ничего не может делать наполовину. Его нигилизм рожден состраданием. Русский человек ищет абсолюта. Вслед за Франком, можно сказать, что это вовсе не простое неверие - в смысле религиозного сомнения или индифферентности, он есть “вера в неверие”, религия отрицания. Хотя, как уже было замечено выше Серафимой (Роуз) нигилизм это всегда вера, иначе он не мог бы иметь такого успеха. На смену “деликатным убийцем, говорит Камю, пришел “государственный террор”. Это и Наполеон III, и Сталин, и Муссолини, и Гитлер.
Ни Гитлеру, ни Муссолини, как замечает Камю, несмотря на все их различия, не помешало ссылаться на Гегеля и Ницше. Они воплотили в истории лишь некоторые из пророчеств немецкой идеологии. И в этом отношении они принадлежат истории бунта и нигилизма. Нигилистическая революция, исторически воплотившаяся в гитлеровской религии (созданный на идее уничтожения), привела только к бешенному всплеску небытия, в конце концов обратившемуся против себя самого. Гитлер и Геринг. Геббельс, Гиммлер покончили с собой в подземных укрытиях. Их смерть была лишена смысла, она лишь выявляла кровавую пустоту нигилизма. В отличие от иррационаного террора, в России существовал рациональный террор в лице коммунизма, взвалившего на себя бремя метафизических устремлений, направленных к созданию на обезбоженной земле царства обожествленного человека. В этом большая заслуга учения Маркса. Он является пророком производства. Мисиия пролетариата: превратить наихудшее унижение в высшее человеческое достоинство. Будучи сначала тысячелетним выразителем тотального отрицания, он становится глашатаем окончательного утверждения. Утопия заменяет Бога будущим, сведение всех ценностей к единственной -исторической не могло не повлечь за собой крайних последствий. Далее, как отмечает Камю, пророчествам не удалось сбыться. “Маркс, возможно, и не хотел этого, но, оправдав именем революции кровавую борьбу против всех видов бунта, он несет за это ответственность... “1. Экономические предсказания Маркса были поставлены под вопрос действительностью, идея миссии пролетариата до сих пор не нашла своего воплощения в истории. От идеи правления масс, от понятия пролетарской революции делается переход сначала к революции, осуществляемой и руководимой “профессиональными агентами”. Затем при критике государства признается неизбежной диктатура пролетариата в лице его вождей. И наконец объявляется, что невозможно предвидеть конец такого временного состояния.
Бердяев, рассуждая о духовном срыве германской мысли, замечает, что он состоит в “необыкновенной трудности признать тайну богочеловечества, тайну двуединства, в которой происходит соединение двух природ без их смещения. Но это означает затруднение в признании тайны личности”2.Марксизм является своеобразным типом богоборчества. Истоки его были гуманистические. Он хочет вернуть рабочим их отчужденную природу. Но, всеобщее, божественное здесь совершенное общество, в котором также может потонуть человеческая личность, как она потонула в гегелевском абсолютном духе. В этом процессе начинает отрицаться человеческое и подчиняться всеобщему - социалистическому коллективу. Всегда торжествует антиперсонализм. Атеизм Маркса “не есть мука и тоска, а злобная радость, что Бога нет, что от Бога, наконец, отделались”1. Подсознательной основой такого бунта, по мнению Лосского, является зависть к Богу. Достоевский считал, что цель атеистического социализма “вырвать с корнем христианство” и разрушить основы национальной государственности России.
Как замечает Камю, коммунизм, исходя из своих глубочайших принципов, стремиться к “освобождению всех людей посредством их всеобщего временного закабаления”. Камю, подводя итог анализу бунта исторического приходит к противоставлению бунта и революции. Абсолютная революция предполагает абсолютную податливость человеческой природы, возможность низведения человека до уровня простой исторической силы. А бунт - это протест человека против его превращения в веще, против его низведения к истории. “Бунт-это утверждение общей для всех людей природы, неподвластной миру силы”.2 Бунт созидателен, как считает ЯКамю, революция нигилистична. Бунт твердит революции и будет твердить, что деяние необходимо не для того, чтобы когда нибудь прийти к существованию, которое в глазах остального мира сводится к порочности, а ради того еще смутного бытия, которое таится в самом бунтарском порыве. Формула метафизического бунта “Я бунтую, следовательно, мы существуем” и “я бунтую, следовательно, мы одиноки, бунт, вступивший в распрю с историей, добавляет, что не стоит умирать и убивать во имя созидания бытия, мы должны жить ради того, чего мы является. Революция, таким образом, утопия, которая может привести лишь к новым формам угнетения. Сондинение метафизического бунта с историческим было опосредовано “ немецкой идеологией”. Камю говорил, что, злые гени Европы носят имена философов: их зовут Гегель, Маркс, Ницше ... Мы живем в их Европе, в Европе, ими созданной.”1.
Как пишет иеромонах Серафим, нацизм и его война сделали для Центральной Европы то, что сделал большевизм для России - они разрушили старый порядок и расчистили путь для построения “нового”. Но разрушение старого порядка это всего лишь подготовка к программе нигилизма - созданию “нового человека”.2
Этот “новый человек”, как пишет Роуз, человек без корней, оторванный от всего прошлого, которое разрушил нигилизм, сырье для мечты всякого демагога, “свободный мыслитель” и скептик, закрытый для Истины, но открытой для любой новой интеллектуальной моды, готовый поверить всему новому, любитель планирования и экспериментов, благовеющий перед фактом, поскольку от Истины он отказался; а мир представляется ему обширной лабораторией, в которой он свободен решать, что “возможно”, а что нет, это автономный человек под видом смирения просящий только того, что принадлежит ему по праву, а на деле исполненный гордости и ожидающий получить все, что ни есть в мире, где ничто не запрещено внешней властью, он - человек минуты, без совести и ценностей, “бунтарь”, ненавидящей любое ограничение и власть, потому что он сам себе свой единственный бог, человек массы, умаленный и упрощенный.
Хотя А. Камю возлагает ответственность за бунт на исскуство, творчество, считает что именно оно должно бороться пртив несправедивости и эксплуатации, все же, ка пишет Великовский С.И. .: “ Камю застрял на перепутье, устрашившись неминуемых подвохов, растерялся, запутался сам и принялся путать тех, кто ему внимал. Это не зачеркивает его вопросов. Это побуждает ставить их иначе и искать ответ. Другие ответы надежнее.”3 Какие же “надежные” ответы дает Достоевский? По Достоевскому мир не абсурден, а сам по себе важен и значителен, поэтому, как считает писатель, бунт Ивана изначально несет в себе неверную мысль об абсурдности мира. Иван не может находится в состоянии бунта. Он выбирает, хотя еще и не осознанно, нравственность, а значит и веру. Человек может идти к свету через тьму. Атеизм может статьдиалектическим монолитом богопознания. Ведет ли писатель своего героя - бунтаря к этому моменту? Трудно однозначно ответить на этот вопрос.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
