2908-1 (634736), страница 3
Текст из файла (страница 3)
«А кругом раздавалось:
— “Кто да кто?”
— “Кто?.. Иван!..”
— “Иван Иваныч!..”
— “Иван Иваныч Иванов...”
— “Так вот — я говорю: Ивван-Иванч?.. А?.. Ивван-Иванч?.. Что же вы Ивван-Иванч? Ай, ай, ай!..”
— “А Иван Иваныч-то...”
— “Все это враки”.
— “Нет, не враки... Спросите Ивана Иваныча: вот он там, в биллиардной... Эй, эй!”
— “Ивван!..”
— “Иван Иваныч!”
— “Ивван Ивваныч Иванов...”
— “И какая же ты, Иван Иваныч, свинья!”».
Далее следует описание разухабистой пляски Иванова, которую, надо думать, имел в виду Н. Бердяев, когда писал о художественных недостатках, об эстетически неприемлемом в «Петербурге» А. Белого: «... купец, Иван Иваныч Иванов, махая зеленой бутылкою, встал в плясовую позицию с дамой в растерзанной кофточке; там горела грязь ее нечистых ланит; из-под рыжих волос, из-под павших на лоб малиновых перьев, к губам прижимая платок, чтобы вслух не икать, пучеглазая дама смеялась; и в смехе запрыгали груди; ржал Иван Иваныч Иванов; публика пьяная разгремелась вокруг».
Можно ли отнести это имя — Иван Иванович Иванов — к знакам присутствия образов и мотивов «Петербурга» (как своеобразного шифра) в рассказе Пильняка?Думается, в принципе можно (с оговоркой, что это все-таки ассоциация не первого ряда). Тем более это возможно в прозе раннего Пильняка с его известным пристрастием к подобного рода обыгрываниям реалий классической литературы.
У А. Белого в романе «Петербург» Иван Иванович Иванов — это персонаж условно-символический, представляющий собой сатирическое изображение мещанина-обывателя, это оригинальный и запоминающийся, хотя и эпизодический, чисто русский национальный тип. Пильняк, награждая своего героя подобным знаковым именем, с одной стороны, явно «озоровал», рассчитывал на комический эффект, вызванный несоответствием заурядного имени (тем более с сатирическим шлейфом, тянущимся из «Петербурга» А. Белого) исключительному высокому государственному положению героя. В то же время здесь получила реализацию известная идея, в соответствии с которой государством могут управлять и люди из народа. Но есть здесь и более важный смысл — как раз то новое, авторское, что привнесено Пильняком: уравнивая в рассказе «Санкт-Питер-Бурх» Ивана Ивановича Иванова и Петра Великого, Пильняк десакрализует «идола» (Медного всадника), подчеркивает его национальную суть и укорененность в каждом русском. В феномене Петра мифологизировалось то, что вообще присуще русской ментальности, русскому национальному характеру. Это справедливо было замечено в свое время Н. Бердяевым: «Эфемерность Петербурга — чисто русская эфемерность, призрак, созданный русским воображением. Петр Великий был русский до мозга костей»36. Пильняк это ощутил и совершенно логично дал этому «русскому до мозга костей» феномену символическое русское имя — Иван Иванович Иванов. У Пильняка в данном случае — помимо всего прочего, в обычной фамилии — и установка на заурядность, обычность события, на обыкновенное для русской истории повествование. Ничего метафизического, сакрального в Петре нет, как бы утверждает автор, или, как четырежды повторяется в рассказе «Санкт-Питер-Бурх» со ссылкой на Конфуция, — «Ни один продавец идолов не поклоняется богам, он знает, из чего они сделаны».
Центонный характер рассказа «Санкт-Питер-Бурх» убедительно демонстрирует и следующий фрагмент, который является на уровне сюжетном совершенно изолированным, не связанным с ходом основного повествования (см. в цитате выделенное курсивом):
«К а м е н н ы й г о с т ь: “Брось, ваше превосходительство! Выпьем за художество! Плевать. Поелику пребываем мы в силе своей и воле”. — Г о с т ь: “Погодите, величество. Все есть — я! Слышишь, Андрей, все есть: я! я-а-а-а!.. Милый Андрей!”
(Гость/Иван Иванович Иванов. — В. К.) — Останьтесь, Лиза, на минуту.
— Простыни, барин, я просушила.
— Меня знобит, Лиза. Я одинок, Лиза, присядьте.
— Ах, что вы, барин...
— Присядьте, Лиза. Будем говорить.
— Ах, что вы, барин!.. Я лучше попозже приду.
— Присядьте, Лиза.
— Помнишь, Андрей, мы играли в бабки... У меня два брата. Один расстрелян, а другой “Паки и паки влачимы будучи на Голгофу!..”
— Ты еси Петр и на камне сем я созижду церковь мою: — я-яааа!
Ах, барин!».
Прежде всего отметим, что процитированный эпизод с Лизой в первом издании рассказа «Санкт-Питер-Бурх» был более развернутым и в эстетическом отношении небезупречным, содержал явно негативную характеристику Ивана Ивановича и своей натуралистической конкретикой и однозначностью оценки нарушал общую символистски ориентированную стилистику пильняковского рассказа, что и обусловило необходимость его сокращения (опущенный автором впоследствии текст в следующей цитате из первого издания рассказа набран курсивом): «“Помнишь, Андрей, мы играли в бабки... У меня два брата. Один расстрелян, а другой”... — Китаец полез по карте Европы, на четвереньках, красноармеец Лиянов, — почему у китайца нет косы? — Простыни — сухие, на шахматной доске — мир, руки рабочих, дым заводов, Европа — льдиною на бок в Атлантике, — никакого Санкт-Питер-Бурга, — китаец на четвереньках на льдине. — И никакой шахматной доски — Лизины волосы закрыли шахматную доску, а губы у Лизы — сжаты — брезгливо. — “Паки и паки влачимы будучи на Голгофу!...” — “Ты еси Петр и на камени сем я созижду церковь мою: — я — я-ааа”. — “Ах, барин, скорее, пожалуйста”»37. Для Пильняка ущербность героя в любовном акте — важнейший компонент отрицательной характеристики персонажа. В то же время Лизино пренебрежение распространяется (в силу соположенности фрагментов) не только на конкретные действия Ивана Ивановича, но и на его преобразовательные идеологические прожекты. Роль героини в данном фрагменте — это прежде всего роль индикатора несостоятельности героя, как и во многих произведениях русской литературной классики XIX века.
Мотивирующий текст для этого фрагмента рассказа определить затруднительно, так как в нашем распоряжении не так много опорных «сигналов»: имя Лиза и одинокий мужчина (барин!), нуждающийся в женском участии; реалия барин в данном случае может показаться игровой и не должной приниматься во внимание, однако мы к ней вернемся позднее. Возможно, ситуация восходит к соответствующим страницам повести Ф. М. Достоевского «Записки из подполья». На это указывает не только имя — Лиза, но и эпизоды первой (в публичном доме), а затем и второй (на квартире героя) встречи «подпольного человека» с Лизой. Ср. у Достоевского: «— Вот мой адрес, Лиза, приходи ко мне. — Приду... — прошептала она решительно, все еще не подымая своей головы». «— Ах, что вы это! — вскричала она, вздрогнув — Что с вами! что это с вами! — вскрикивала она, суетясь около меня».
На уровне лексическом и психологическом контактным мотивом, сближающим образ Ивана Ивановича Иванова и «подпольного человека» Достоевского, здесь является мотив одиночества, ср. самоощущение героя в «Записках из подполья»: «В то время мне было всего двадцать четыре года. Жизнь моя была уж и тогда угрюмая, беспорядочная и до одичалости одинокая». Мотив одиночества сближает Ивана Ивановича Иванова и с героями А. Белого.
Роль номинации Лиза (о самостоятельности образа в данном случае нет оснований говорить) в рассказе Пильняка является вспомогательной, отсылочной к другому тексту. Состояния конфликтности параллель Иван Иванович Иванов — Лиза лишена, в отличие от аналогичной конфликтной параллели «подпольный человек» — Лиза у Достоевского, где конфликт заканчивается «нравственной победой героини. Ее простая человечность посрамляет героя и обнаруживает в нем черты страдающего и затравленного человека, озлобленность и мстительность которого является лишь внешней позой, доставляющей ему самому внутреннее страдание»38.
Осколочный (в свернутом виде) мотив контакта героя с женщиной в данном случае может восходить, через тексты Достоевского и А. Белого, к трем произведениям Пушкина о губительных статуях (трагедия «Каменный гость», поэма «Медный всадник» и «Сказка о золотом петушке»), в которых Р. Якобсон выделяет единое сюжетное ядро, включающее три компонента: «1. Усталый, смирившийся человек мечтает о покое, и этот мотив переплетается со стремлением к женщине; 2. Статуя, вернее существо, неразрывно связанное с этой статуей, обладает сверхъестественной, непостижимой властью над желанной женщиной; 3. После безуспешного бунта человек гибнет в результате вмешательства статуи, которая губительным образом приходит в движение; женщина исче-зает»39.
В рассказе «Санкт-Питер-Бурх» эти три компонента представлены имплицитно, так как роль данного мотива — вспомогательная и она служит идентификации анализируемого эпизода с мотивирующим (иначе: интерпретирующим) текстом, с мотивирующим первоперсонажем — «подпольным человеком» и его идеологией и психологией в трактовке Достоевского. Если исходить из положения, что осколочный мотив мотивирующего текста сохраняет в себе память обо всем тексте, то процитированный диалог Ивана Ивановича и Лизы в «Санкт-Питер-Бурхе» влечет к важным аналогиям и заключениям. Обратимся к образу «подпольного человека» Достоевского, в котором автор, по его собственному признанию, «впервые вывел настоящего человека русского большинства и впервые разоблачил его уродливую и трагическую сторону»40.
«Подпольный человек» Достоевского привносит в пильняковский образ Ивана Ивановича Иванова ницшеанскую тему «своего собственного, вольного и свободного хотенья, своего собственного, хотя бы самого дикого каприза, своей фантазии, раздраженной иногда хоть бы даже до сумасшествия»; тему болезненности («Я человек больной... Я злой человек»), которая, по художественному свидетельству Мережковского и А. Белого, является общим свойством Петра Первого, террориста Дудкина—Евгения; стремление к власти как удовлетворения своих болезненных амбиций и компенсирования своей человеческой ущербности («Власти, власти мне надо было тогда»); тему опасности «подпольного человека» для общества («нашего брата подпольного нужно в узде держать»), тему отрыва от жизни и мертворожденности идеологии («скоро выдумаем рождаться как-нибудь от идеи»). В этом психолого-идеологическом контексте повести Достоевского, то есть, по Достоевскому, в повести о «настоящем человеке русского большинства» с его «уродливой и трагической стороной», фамилия персонажа Иванов Иван Иванович из рассказа «Санкт-Питер-Бурх» оказывается вполне закономерным, логичным развитием темы «русскости», русской ментальности.
На уровне идеологическом заманчиво провести параллель между идеей «новой архитектурной задачи, города без крыш, с катками в верхних этажах», в реализации которой сомневается инженер Андрей Людоговский в рассказе «Санкт-Питер-Бурх», и хрустальным дворцом из повести «Записки из подполья», которого «боится» «подпольный человек»: «Вы верите в хрустальное здание, навеки нерушимое, то есть в такое, которому нельзя будет ни языка украдкой выставить, ни кукиша в кармане показать. Hу, а я, может быть, потому-то и боюсь этого здания, что оно хрустальное и навеки нерушимое и что нельзя будет даже и украдкой языка ему выставить». В рассказе Пильняка идея Петербурга — «хрустального дворца» предстает исчерпанной и получает трагическое эсхатологическое звучание: «тишина, вымирание».
* * *
Присутствие текста речи Горького на юбилее В. И. Ленина и всего тематического комплекса А. М. Горький — В. И. Ленин, который был, как известно, «прост, как правда»41, в рассказе Пильняка «Санкт-Питер-Бурх» не было предметом исследования в пильняковедении.
Сопоставим цитаты из текстов Пильняка и Горького, не забывая давнее предостережение Вяч. Полонского: «цитата что дышло: куда хочешь, туда и воротишь». Однако в данном случае сопоставление фрагментов, то есть обнаружение аргументов «контактного» плана, — единственный способ не быть голословным и не навязывать тексту Пильняка произвольных смыслов, избежать субъективизма, вульгарно-исторического прочтения текста.
В рассказе «Санкт-Питер-Бурх» встречаем следующий фрагмент, присутствие которого может быть объяснено только при выходе в затекстовую реальность: «Тогда в Лондоне был подпольный съезд революционеров. И как тогда в Лондоне, встречаясь раз в год, здесь в Санкт-Питер-Бурхе, поздоровавшись, подошел потихоньку к кровати Иван Иванович и стал щупать — простыни. — Ты что? — спросил инженер. — Я смотрю, простыни не сырые ли? Не простудись, голубчик!» Эта деталь, настолько памятная для нескольких поколений советских читателей очерка Горького, настолько знаковая для взаимоотношений Горького и Ленина — в воспоминаниях и интерпретации самого Горького, что не обратить на нее внимание невозможно, она явно рассчитана на то, чтобы направить читательское внимание по нужному автору руслу42.
Ср. аналогичный эпизод в речи М. Горького 23 апреля 1920 года на собрании в Московском комитете РКП(б) по поводу 50-летия со дня рождения В.И. Ленина: «В 1907 году, когда я приехал в сырой город Лондон немного больным, на съезд партии, Владимир Ильич Ленин приехал ко мне в гостиницу щупать, не сыр ли матрац, боясь, чтобы я сильнее не простудился. Вот какого Ленина я знаю, для многих совершенно неожиданного человека»43. Ср. этот же эпизод в более позднем очерке Горького «В. И. Ленин»: «Пришел в гостиницу, где я остановился, и вижу: озабоченно щупает постель. — Что вы делаете?? — Смотрю — не сырые ли простыни. — Я не сразу понял: зачем ему нужно знать — какие в Лондоне простыни? Тогда он, заметив мое недоумение, объяснил: — Вы должны следить за своим здоровьем»44.
Контактное взаимодействие различных текстов здесь представляется бесспорным45, реминисценция — очевидной. Однако заимствования фактического, конкретного плана в «Санкт-Питер-Бурхе» Пильняка, в том числе и из Горького, — это только исходная точка, начало работы творческого воображения (в данном случае «озорства») писателя. И нетождественность идейно-художественного содержания (при ситуативной близости) двух процитированных фрагментов и являлась целью автора интерпретируемого текста.
В тексте Пильняка повторяемость действия («И как тогда в Лондоне, встречаясь раз в год стал щупать — простыни») обессмысливает, профанирует его. Повторяемость действия в данном случае означает повторяемость его прежде всего в воспоминаниях, рассказах об Ильиче самого Горького — эксплуатацию мотива. Кроме того, ежегодная повторяемость эпизода придает его хронотопу мифологический оттенок: время остановилось и движется по кругу, в чем явно просматриваются черты своеобразного литературного мифа нового времени — горьковского мифа о Ленине.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
