2908-1 (634736), страница 2
Текст из файла (страница 2)
К особо маркированным знакам принадлежит контора Ивана Ивановича Иванова: «И Иван Иванович долго сидел в кабинете конторы на задворках и к нему приводили людей из бастионов и равелинов...»; затем эта деталь повторяется: «в кабинете конторы были деревянные стулья».
Контора (нем. Kontor < фр. comptor) буквально означает «прилавок». Основное значение конторы в словаре трактуется как «административно-хозяйственный отдел учреждения, предприятия; самостоятельное учреждение хозяйственного или финансового характера, например, брокерская контора»22. Заимствованное из иностранного словаря слово становится знаком присутствия темы Запада, подчеркивая рационалистический, бюрократический характер всего предпринятого исторического дела Ивана Ивановича Иванова. В самом сочетании русского имени Иван Иванович Иванов и иностранного слова контора заложено столкновение противоположных начал.
Символический характер конторы23 тем более очевиден, что слово это не раз встречается у предшественника Б. Пильняка по «Петербургскому тексту» — у Мережковского в «Антихристе...», и связано оно с образом Петра: «Здесь, почти у самой реки, недалеко от Троицкого собора, стоял первый дворец Петра Комнаты низенькие, тесные — всего три: направо от сеней конторка, налево столовая и за нею спальня» (курсив мой. — В. К.). В Зимнем дворце: «конторка — рабочая комната царя»: «Токарные станки, плотничьи инструменты, астролябии загромождали тесную конторку, придавая ей сходство с каютою». «Петр любил механику, и его пленяла мысль превратить государство в машину».
В этом же городе — Петербурге, в этой же государственной бюрократической (по управлению Россией) конторе «работает» и продолжатель дела Петра — петербуржец, брат, интеллигент (интеллигенция — детище Петра) Иван Иванович Иванов. Причем привнесенность из иностранного далека, содержащаяся в слове контора, сохраняется и в новый исторический период.
Заметим здесь же, что контора — в метафорическом смысле — является одним из связующих элементов не только с романом Мережковского, но и с романом Андрея Белого «Петербург» — с символической «конторой», учреждением, которое возглавляет Аполлон Аполлонович Аблеухов. Контора у Пильняка становится художественным эквивалентом философской тезы Н. Бердяева об особой разновидности бюрократии — бюрократии русской, ее потрясающей мимикрии, способности к трансформации, живучести. Такова и одна из тем «Петербурга»: «А. Белый художественно раскрывает особую метафизику русской бюрократии»24. И далее Н. Бердяев говорит о нераздельности русской революции и бюрократии: «Наша революция плоть от плоти и кровь от крови бюрократии и потому в ней заложено семя разложения и смерти»25.
* * *
Как мы уже говорили выше, роман Андрея Белого «Петербург», наряду с «Антихристом» Мережковского, является основным литературным источником рассказа «Санкт-Питер-Бурх». И не только потому, что многие ранние произведения Пильняка, в первую очередь роман «Голый год», были созданы под влиянием А. Белого, но и в силу того, что в «Санкт-Питер-Бурхе» обойти роман «Петербург», который был написан «перед самым концом Петербурга и петербургского периода русской истории, как бы подводя итог столь странной столице нашей и странной ее истории»26, было вряд ли возможно. Можно говорить, при всей несравнимости влияния А. Белого и Пильняка на литературный процесс ХХ века, и о некоторых перекличках на уровне их мировосприятия и специфики творчества: и тому и другому свойственно обостренное чувство современности (А. Белый «в большей степени “представитель времени”, чем оригинальный мыслитель. Он как бы носил в себе дух эпохи, дух времени»27, в романе же Пильняка «Голый год» время выразило себя как ни в каком другом произведении тех дней); и тот и другой — писатели-новаторы, экспериментаторы, что делает их произведения нелегкими для чтения (ср.: «Белый — писатель прежде всего для писателя, а потом уже для читателя»28).
А. Белый разрабатывал в своем романе петербургские мифы («основание Петербурга Петром I»; «Медный всадник») в сатирическом ключе, отказавшись от актуализации идеи величия дел Петра, содержащейся во «Вступлении» к «Медному всаднику». Пильняк, создавая образы героев рассказа, следует за А. Белым; своеобразной «цитацией» в данном случае является сам способ именно сатирической типизации, подразумевающий к тому же существование реальных исторических прототипов. Как известно, одним из наиболее вероятных прототипов Аполлона Аполлоновича Аблеухова считается обер-прокурор св. синода К. П. Победоносцев, графа Дубльве — граф Сергей Юльевич Витте и т. д.
Уже название «Санкт-Питер-Бурх» можно рассматривать как аллюзию на название романа А. Белого «Петербург» (Санкт-Петербург — официальное название города до 1914 года). Петербург у Пильняка — это в еще большей степени город-знак, чем у А. Белого, то есть город представлен в виде более отчеканенном, освобожденном от частностей. Санкт-Питер-Бурх Пильняка — это не столько реальный Петербург, сколько метафизический, ирреальный, это литературная условность, своеобразная «мозговая игра» самого автора: «Санкт-Питер-Бурх определяют три слова — Святой-Камень-Город, — нет одного определения, — и Санкт-Питер-Бурх посему есть фикция Перспективы проспектов Санкт-Питер-Бурха были к тому, чтоб там в концах срываться с проспектов в метафизику». Создавая с опорой на «Петербург» А. Белого свой текст, Пильняк, возвращаясь к истокам города, уже в названии обозначает свою авторскую концепцию, подчеркивая иностранное, чуждое России, что связано в народном предании с деятельностью Петра и возникновением северной столицы. Ретроспективный взгляд в прошлое города (и на его основе — в будущее), историософский аспект уже определяются названием пильняковского рассказа.
Топография «Санкт-Питер-Бурха» тщательно продумана. У А. Белого в «Петербурге» наряду с Николаевским (Большим Петербургским) мостом упоминаются мосты Троицкий, Литейный, Аничков, Чернышев, ряд других. Пильняк оставляет в своем рассказе только один мост — Троицкий, который с началом ХХ века стал символическим свидетельством сотрудничества России с Западом: в мае 1903 года, к 200-летию Петербурга, был открыт Троицкий мост, построенный по проекту французского архитектора А. Г. Эйфеля (до этого мост был плашкоутным, наплавным). В отличие от А. Белого, Пильняк минимизирует число петербургских реалий, повышая тем самым их значимость в тексте. Средоточием напряженной жизни Санкт-Питер-Бурха в рассказе становится Троицкая площадь, на которой был возведен первый петербургский храм — собор во имя Святой Троицы.
Одним из совершенно очевидных приемов пильняковского письма «черным по Белому» является сон-бред Ивана Ивановича Иванова. Видения, сны, пророчества, чудеса являются характерной особенностью «Петербургского текста»29, что подтверждает и рассказ «Санкт-Питер-Бурх», хотя в целом названные мотивы творчеству Пильняка менее свойственны. Тем ощутимее заданность этого приема в анализируемом рассказе. Причем бредовое видение Иванова повторяется в рассказе дважды, второй раз в несколько ином варианте.
Если бы не авторское признание в «озорстве» в этом рассказе, не та авторская «сверхцель», которая поставлена в рассказе, бредовый сон Иванова вполне можно было бы расценить как всего лишь откровенный плагиат из «Петербурга» А. Белого:
«В доме — дома — Иван Иванович Иванов жил, как — таракан в щели. Он боялся пространства. Он любил книги, он читал лежа. Он не имел любимой женщины, он не сметал паутины. В маленькой комнатке были книги, и ширмы у кровати были из книг, и простыни на кровати были сухие Двери были заперты и заставлены полками книг. В углу, на кровати, Иван Иванович, — лежа, — в и д е л огромную шахматную доску: этой доски не было в действительности. — Мир, дым заводов, руки рабочих, кровь, миллионы людей, — Европа, ставшая льдиной на бок в Атлантике, — Каменный гость, влезший — с громом — с конем на доску: — на шахматной доске30. Простыни — сухие, в комнате мрак, и тут в сухих простынях, в подушках — мысль: я! я-аа-а! — К а м е н н ы й г о с т ь — водкой: “Ваше превосходительство. Паки и паки Россия влачима есть на Голгофу. Каковы циркумстанции...”
Г о с т ь: “Никакой России, государь мой, никакого Санкт-Питер-Бурха, — мир!” — К а м е н н ы й г о с т ь: “Выпьем, ваше превосходительство, за художество. Не пьете?” — “Не пью”. — “А за Алексеевский Петропавловской крепости равелин — паки не пьешь?” — “Не пью”. — “Понеже и так пьяно, ваше превосходительство! — так ли?” — “Шутить изволите, государь мой, — Алексеевский равелин — я, — я — же!” — В сухих простынях, в жарких подушках, в углу — мысль: я-я-а! я-а-а-а!.. я-ая — есть мир!
“Ты еси — Петр”».
Ср. аналогичное видение Александра Ивановича Дудкина в «Петербурге» А. Белого, в котором Гость/ Металлический Гость/ Медный Всадник заключает в смертоносные объятия несчастного террориста:
«Александр Иваныч, Евгений, впервые тут понял, что столетие он бежал понапрасну, что за ним громыхали удары без всякого гнева — по деревням, городам, по подъездам, по лестницам; он — прощенный извечно, а все бывшее совокупно с навстречу идущим — только привранные прохожденья мытарств до архангеловой трубы.
И — он пал к ногам Гостя:
— “Учитель!”
В медных впадинах Гостя светилась медная меланхолия; на плечо дружелюбно упала дробящая камни рука и сломала ключицу, раскаляяся докрасна.
— “Ничего: умри, потерпи...”
Металлический Гость, раскалившийся под луной тысячаградусным жаром, теперь сидел перед ним опаляющий, красно-багровый; вот он, весь прокалясь, ослепительно побелел и протек на склоненного Александра Ивановича пепелящим потоком; в совершенном бреду Александр Иванович трепетал в многосотпудовом объятии: Медный Всадник металлами пролился в его жилы».
Отметим прежде всего, что «комнатка» Ивана Ивановича Иванова, который жил «как — таракан в щели», напоминает каморку террориста Дудкина: «Александр Иванович возвращался в свое убогое обиталище, чтоб сидеть в одиночестве промеж коричневых пятен и следить за жизнью мокриц в сыроватых трещинах стенок». Кроме того, «тараканий мотив» (дадим ему такое название) в «Петербурге» повторяется довольно часто, и завершается он в главе «Тараканы» в сцене убийства Дудкиным провокатора Липпанченко: «Когда утром вошли, то Липпанченко уже не было был — труп; и была тут фигурка мужчины у нее были усики; они вздернулись кверху; очень странно: мужчина на мертвеца сел верхом; он сжимал в руке ножницы; руку эту простер он; по его лицу — через нос, по губам — уползало пятно таракана. Видимо, он рехнулся». Помимо прочего, «тараканий мотив» и в том, и в другом текстах в конце концов оказывается неразрывно связан с темой безумия, бредового кошмара героя.
Конечно, этот пример контактного взаимодействия двух текстов — Пильняка и А. Белого — обладает не только внешним сходством, но и глубинным смыслом.
Александр Иванович Дудкин в «Петербурге» играет роль двоякую: и роль Евгения из пушкинского «Медного всадника», то есть жертвы государственного терроризма — преобразовательной деятельности Петра с ее пренебрежением к простому человеку, и в то же время роль своеобразного исторического преемника (индивидуального, а в перспективе — государственного, террориста) Петра Великого: «Медноглавый гигант прогонял чрез периоды времени вплоть до этого мига, замыкая кованый круг Все, все, все озарилось теперь, когда через десять десятилетий Медный Гость пожаловал сам и сказал ему (Дудкину. — В. К.) гулко:
— “Здравствуй, сынок!”»
В романе А. Белого состоялась инициация Дудкина — «правнука» Петра (по выражению Д. С. Лихачева), но «правнук» оказался слабее «прадеда»: Александр Иванович Дудкин становится жертвой не внешней по отношению к нему силы — государственного насилия, а собственного террористического потенциала, от которого он отрекается; его губит собственная причастность к терроризму. И не случайна в романе А. Белого параллель учитель — ученик, прадед — правнук: Медный всадник (в приведенном выше значении) заключается в самом Дудкине, и осознание этого исторического греха сводит с ума героя А. Белого.
В свою очередь преемником террориста Дудкина (через него — Каменного/ Металлического Гостя) является в рассказе «Санкт-Питер-Бурх» Иван Иванович Иванов: в этом образе индивидуальный террорист Дудкин трансформируется в террориста государственного, терроризм индивидуальный и государственный оказываются взаимообратимыми. Б. Пильняк начинает в своем рассказе там, где А. Белый заканчивает: Иван Иванович Иванов — это (вместе с Дудкиным) еще один продолжатель дела Петра Великого в изменившихся исторических обстоятельствах после Октябрьской революции.
Однако наряду с террористом Дудкиным еще одним источником образа Ивана Ивановича Иванова из романа «Петербург» надо признать «террориста государственного» — Аполлона Аполлоновича Аблеухова31. В числе контактных реалий — уже отмеченная символическая «контора» Аблеухова — контора Иванова, но не только она. Это и мифологизированный топос — центр Петербурга: Петропавловская крепость, Дворцы, Биржа, Невский проспект. Ср.: «и багрился Троицкий32 Мост; и Дворец тоже багрился». Особенно Невский проспект — общий маршрут и для Аблеухова, и для Иванова, и карета — знак принадлежности к государственной бюрократии: «Карета же пролетела на Невский. Аполлон Аполлонович Аблеухов покачивался на атласных подушках сиденья». Карета является одним из ключевых символов в «Петербурге», недаром одно из возможных заглавий романа А. Белого «Петербург» — «Лакированная карета»33.
В качестве модернизированного варианта кареты Аблеухова выступает у Пильняка автомобиль Ивана Ивановича Иванова, и не просто автомобиль, а «автомобиль — каретка — Бразье»: «Автомобиль скидывал мысли Ивана Ивановича — в Смольном, на Невском, в Гороховую, — автомобиль — карет-
ка — Бразье, где Иван Иванович сидел в углу — в зеркалах — на подушках — с портфелем»; «...в перспективы проспектов ушел автомобиль, чтоб кроить перспективы, чтоб начать рабочий день человека и чтоб сорваться в конец — в концах проспектов — в метафизику»34; «И автомобилю в тот день кроить улицы, избыть день человека — петербуржца — Ивана Ивановича Иванова, как многие в России».
Мотив автомобильной гонки выступает как метафора преобразовательной деятельности Петра Великого, Аполлона Аполлоновича Аблеухова и Александра Ивановича Дудкина, Ивана Ивановича Иванова, имеющей масштабы не менее, чем космические, — см. в «Петербурге»: «И вот, глядя мечтательно в ту бескрайность туманов, государственный человек из черного куба кареты вдруг расширился во все стороны и над ней воспарил; и ему захотелось, чтоб вперед пролетела карета, чтоб проспекты летели навстречу — за проспектом проспект, чтобы вся сферическая поверхность планеты оказалась охваченной, как змеиными кольцами, черновато-серыми домовыми кубами».
Поскольку центонность рассказа «Санкт-Питер-Бурх» в целом и его отдельных элементов очевидна, надо думать, и «объяснение» имени Иван Иванович Иванов35 целесообразно искать в названных мотивирующих текстах. Это имя также встречается в романе А. Белого «Петербург», но в таком контексте, с таким смысловым наполнением, что исследователи не обнаруживали возможную связь между Иваном Ивановичем Ивановым А. Белого и Иваном Ивановичем Ивановым Пильняка, воспринимая ее как простое совпадение, как факт языка, но не литературы (терминология М. Гаспарова). Особую значимость имени Иванова (вариант пильняковских «кожаных курток») придает то, что оно обладает способностью «хлестнуть по гостиной» (по присутствующим в гостиной).
Характерно, что в романе А. Белого «Петербург» ряд номинаций героя (Иван ® Иван Иваныч ® Иван Иваныч Иванов) завершается номинацией, весьма нелестной для персонажа:
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
