2745-1 (634672), страница 6

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 6)

Ко всему готовы,

Ничего не жаль...

Вперед, вперед,

Рабочий народ!

Не случайно в «Хорошо!» полифония эта была продолжена Маяковским.

Детали у Блока — точные приметы времени, лишенные какого-либо мистического значения: плакаты об Учредительном собрании; старушка, убивающаяся, что зря изведен «такой огромный лоскут»; писатель—вития, произносящий типичные тогда для буржуазной интеллигенции слова о «гибели России»; керенки в чулке у Кати, ее «пунцовая родинка»...Да и поэтически реализованы многие детали ярким просторечием: «у ей керенки есть в чулке», «електрический фонарик на оглобельках»...

Наконец, метафорические конструкции Блока, даже в том случае, когда они связываются с «вневременным», мировым, имеют совершенно реальный смысл в «пространстве и времени». «Ветер, ветер — на всем божьем сеете!» — это ветер октябрьской революции, сметающий старый мир барынек, витий, попов... «Мировой пожар» — это «пожар в груди на горе всем буржуям». Метафоры «второй степени» (например, сложная конструкция: буржуазия — старый мир — пес — волк) даются в отчетливо реалистическом и революционном осмыслении:

Стоит буржуй, как пес голодный,

Стоит безмолвный, как вопрос.

И старый мир, как пес безродный,

Стоит за ним, поджавши хвост...

Скалит зубы — волк голодный —

Хвост поджал, не отстает —

Пес холодный — пес безродный...

— Отвяжись ты, шелудивый,

Я штыком пощекочу!

Единственное место в «Двенадцати», где Блок отдает некоторую дань прошлому, — образ Христа. Но и этот символический образ не имеет религиозного смысла. Это, как уже говорилось, поэтическое выражение того «огромного» и светлого начала, которым утверждается, вопреки эксцессам, «державный шаг» народного движения.

В. Жирмунский многосторонне раскрыл одну из важных особенностей поэтики Блока: ее сложную метафоричность. В этом заслуга исследователя. Но он не показал тогда эволюции метафорического языка поэта, искусственно связывая все это творчество с религией.

Л. Тимофеев убедительно раскрыл другую сторону поэтики Блока, осмыслив ее в эволюции.

Исходя из того, что поэт постоянно переживал «чувство катастрофы» — приближение эпохи революционных переворотов; что он, поэтому, постоянно ощущал «непримиримые противоречия жизни» (жил «меж двух огней»), Л. Тимофеев определяет особый «угол зрения», поэта: «стремление ощутить противоречивость явления, уловить в нем полярные, контрастные его стороны». Отсюда «творческий принцип сопоставления явлений, принцип контраста».

Исследователь раскрывает эту контрастность в сюжетах и композиции произведений Блока («Незнакомка», «Инок», «Соловьиный сад», «Двенадцать», «Скифы», «Анне Ахматовой»); в его языке: контрастность эпитетов, антонимы, оксиморонные словосочетания; этим же принципом он объясняет «поиски наиболее драматичных и острых ситуаций, в которых с особенной силой выступают жизненные противоречия». Наконец, так же объясняется своеобразная интонационно-синтаксическая и ритмическая структура стихов Блока: обилие вопросов, обращений, восклицаний, повторов, «создающих исключительно напряженную эмоциональную атмосферу речи».

Наряду с этим, говоря об эволюции поэтики Блока, Л. Тимофеев отмечает: «Не отказываясь от предельно острой революционно-романтической оценки действительности, Блок вместе с тем все более полно насыщал свою поэзию реальным жизненным содержанием». И «именно в этом направлении развивалась поэтика контраста Блока», все более сближаясь с революционным искусством, отражавшим великий жизненный контраст: «решающее историческое противоречие — борьбу двух миров».

Исследования поэтики Блока, проведенные В. Жирмунским и Л. Тимофеевым, не противоречат друг другу, как не противоречит этому и найденный самим поэтом прием «действительной связи между временным и вневременным» (VII, 118). Метафоричность поэта сплошь да рядом контрастна; контраст выражен метафорическим языком; связь между временным и вневременным, как средство выражения действительных связей жвзии, в известном плане, — тоже контраст. Все стороиы поэтики Блока взаимосвязаны, переходят одна в другую, дополняют друг друга, создавая неповторимое своеобразие его поэзии. Но при всем этом именно эволюция художественных приемов Блока, связанная с его идейным ростом, выявляла их новую функцию и придавала им новую обогащенную содержательность. Так, например, абстрактно-символистский язык, соединенный с конкретно-жизненным (подчас — с просторечием) и направленный на осмысление «действительных связей», по-новому открыл свои возможности. Так сложно-метафорические структуры, обращенные не к религиозной метафизике, а к реальной жизни, придают поэтическому языку новую экспрессивность.

«Русская революция виновата перед русской поэзией», — писал Ю. Айхенвальд, считая «виной» революции создание Блоком «Двенадцати», поэмы, по его мнению, свидетельствующей о падении художника и измене искусству. Гибелью поэта и человека считали творчество Блока, «изменившего» символизму, сторонники этого течения. Логика этих суждений, очевидно, объяснена еще Гейне: «Обезьяны смотрят на людей как на извращение обезьяньей природы».

На деле все обстоит иначе. Революция спасла Блока. Она спасла его еще в 1905 году, вырвав из искусственного и больного мира мистиков. И вторично она вывела его из мучительнейшей безысходности в годы войны, утвердив его убеждение: «Жизнь прекрасна», «Всем телом, всем сердцем, всем сознанием — слушайте Революцию».

Символизм был губителен для художника, отвращал его от бесконечно богатой — содержательностью, красками, ситуациями, проблемами — реальной жизни, уводил в абстракцию, в вымышленный и искусственный мир. Такой путь прошли все последовательные русские символисты — Ф. Сологуб, К. Бальмонт, Д. Мережковский, 3. Гиппиус, Вяч. Иванов, естественно закончив свой путь духовной опустошенностью. И все они, в той или иной форме, совершили то же преступление, что Леверкюн: они «свернули с прямой дороги служения людям и предались сатанинским неистовствам». Не случайно все основные положения философии и эстетики символизма — ненависть к разуму, демократии, общественности, гуманизму, искание путей «над историей» — предусмотрены в договоре дьявола с Леверкюном.

И на этом фоне путь Блока, прошедшего через эту бездну, преодолевшего ее и ставшего крупнейшим эпохальным поэтом, представляет собой не только исторический интерес. Это живой урок для многих современных художников, так или иначе подвергающихся влиянию модного сейчас на Западе модернизма. Путь Блока — это путь от декадентства к высокому искусству, от «яда модернизма» к жизни, от тьмы к свету.

К этому свету Блок стремился всю свою жизнь, преодолевая «яд» прошлого. В самые жестокие годы реакции он писал одному своему корреспонденту: «Последняя просьба: если вы любите мои стихи, преодолейте их яд, прочтите в них о будущем» (VIII, 386). И о том же он писал в стихотворении 1914 года, которое является его заветом, завещанием, самым глубоким выражением смысла его творчества:

О, я хочу безумно жить:

Все сущее — увековечить,

Безличное — очеловечить,

Несбывшееся — воплотить!

Пусть душит жизни сон тяжелый,

Пусть задыхаюсь в этом сне, —

Быть может, юноша веселый

В грядущем скажет обо мне:

Простим угрюмство — разве это

Сокрытый двигатель его?

Он весь — дитя добра, и света,

Он весь — свободы торжество!

(III, 85)

Советское литературоведение утверждает этот образ Блока: единственно дорогой и желанный самому поэту, единственно соответствующий его историческому и современному значению.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.biografia.ru/

Характеристики

Список файлов сочинения