2745-1 (634672), страница 2

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

У Белого это — страна безысходности, страна и народ, обреченные на гибель.

Вяч. Иванов так объяснил эти стихи: «...У Андрея Белого послышались крики последнего отчаяния» потому, что он слишком близко принял кощунственную действительность, «опровергшую бога»,— действительность периода «войны и освободительного движения», источавших «тончайшие яды недуга». Но такой пессимизм теурги преодолевают «во имя религиозного приятия нетленной под покровом тления Земли».

Слова Иванова, главы теургов, очень точно характеризуют идею «Отчаяния» (да и всей книги «Пепел»). И они вносят ясность, прежде всего, в заклинание Белого, который призывает «исчезнуть России... где смертей и болезней лихая прошла колея»,— колея, очевидно, «земли, источавшей яды».

Религиозное же приятие «нетленной земли», спасающее от «отчаяния», Белый дал в ряде других стихотворений книги, в частности, в своем «Обете»; где «горестные земные пространства» преодолеваются в мистико-теософских мирах:

Уносимся в обитель нашу

Эфиром плещущих степей...

Там вспыхнет луч...

Тема России у Белого — тема ее «религиозного спасения». Блок же шел другим путем, и Россия периода реакции предстает поэтому перед ним совершенно иной. В стране лишь временно властвуют «гроба, наполненные гнилью». И воплощено это в жизненно-конкретных «слишком сытых телах», торжествующих («довольных сытое обличье») вкупе с «пузатым иереем». Но за всем этим поэт видит грядущее «величие времени», величие народа, который победит этот мрак. В другом варианте стихотворения социальная мотивировка еще обнаженней:

Гроба, наполненные гнилью,

Рабочий сбросит с вольных плеч.

(III, 522)

Так в годы реакции отчетливо возникает принципиальное различие путей Белого и Блока.

Белый продолжает путь символиста-мистика. Блок же, освободившись от ранней мистики, от уродовавшей его «старой веры», не ищет больше спасения в надземном. Наоборот, он все теснее сближается с реальной действительностью. Глубочайшим образом переживая муки Родины, Блок ищет выхода не в небе, а на земле. И отсюда также совершенно другой «обет» Блока, противостоящий «обету» Белого:

Да. Так диктует вдохновенье:

Моя свободная мечта

Все льнет туда, где униженье,

Где грязь, и мрак, и нищета.

Туда, туда, смиренней, ниже —

Оттуда зримей мир иной...

Ты видел ли детей в Париже,

Иль нищих на мосту зимой?

На непроглядный ужас жизни

Открой скорей, открой глаза,

Пока великая гроза

Все не смела в твоей отчизне, —

Дай гневу правому созреть,

Приготовляй к работе руки...

(III, 93)

Бесспорно: Блок в это время еще не знал действительных путей освобождения от мрака жизни. Он поэтому и искал подчас забвения, «топя отчаянье в вине», в страстях, самое «имя — Россия» произносил нередко «внешне наивно, внешне бессвязно» (1908, VIII, 266). Но за этой внешней бессвязностью всегда крылось глубокое чувство Родины, любовь к ней, вера в нее. Именно эти чувства, созревая и укрепляясь, убеждали поэта в великом будущем Родины:

В голодной и больной неволе

И день не в день, и год не в год.

Когда же всколосится поле,

Вздохнет униженный народ?

Что лето, шелестят во мраке,

То выпрямляясь, то клонясь

Всю ночь под тайным ветром, злаки:

Пора цветенья началась.

Народ — венец земного цвета,

Kраса и радость всем цветам:

Не миновать господня лета

Благоприятного — и нам.

(1909, III, 88)

Блок все более осознавал: «мир безмерно больше и прераснее, чем каждый из нас»; «социальная тема — самая важная»; писатели, красующиеся своим «Я», черпающие материал «из чего угодно, только не из жизни», могут создавать лишь «нечестную, декадентскую литературу (VIII, 412, 413, VII, 217). В объективном мире — в революции — Блок и ищет спасения России. С наибольшей силой это поэтически воплощено в цикле «Ямбы» (1907—1914):

Я верю: новый день взойдет...

Пусть день далек — у нас все те ж

Заветы юношам и девам:

Презренье созревает гневом,

А зрелость гнева — есть мятеж.

(III, 96)В этой связи особенно знаменателен цикл «На поле Куликовом» (1908).

Блок стремится осмыслить здесь исторический путь России. Куликовская битва для него — символ величайших испытаний, которые Родина, несмотря ни на что, преодолела.

И поэт видит далее все тот же трудный путь: «вечный бой, покой нам только снится». Но вместе с тем он глубоко верит в будущее России и притом совсем не в религиозном духе. Окружающую «ночную и зарубежную тьму» победит «древняя воля» народа, пробужденная еще «татарской стрелой».

Она победит и современную тьму:

Пусть ночь. Домчимся. Озарим кострами

Степную даль.

Не «божья мать», а реальная Россия с ее ковылями, реками, вековой тоской, непрекращающимися боями и пожарами,— вот что живо в душе поэта, всегда его «кличет», оставаясь для него «дивным дивом».

Явись, мое дивное диво,

Быть светлым меня научи!

Цикл завершается стихотворением, где тьма эпохи реакции, когда как будто наступила «тишь», вовсе не воспринимается поэтом как «перст судьбы». Это очередное испытание: «суровое облако заволокло грядущий день». Но неизбежны новые битвы, великие дни революции. Это продолжение темы «Ямбов» о грядущем величии времен, которые сбросят «гроба, наполненные гнилью»:

За тишиною непробудной,

За разливающейся мглой

Не слышно грома битвы чудной,

Не видно молньи боевой.

Но узнаю тебя, начало

Высоких и мятежных дней.

(III, 253)

Цикл «На поле Куликовом» входит в раздел «Родина» (1908—1916). И здесь еще отчетливей предстают пути, которые видятся поэту как возможный выход для Родины. В стихотворении «Россия» (1908—1910) Блок обращается к неиспользованным величайшим богатствам страны:

Твои болотистые топи

Обманчивы, как ты сама:

Там угля каменного копи,

Там драгоценных камней тьма!

Сулишь ты горы золотые,

Ты дразнишь дивным мраком недр.

Россия, нищая Россия,

Обетованный край твой щедр.

(III. 590)

В стихотворении «Родине («Русь моя, жизнь моя», 1910), Блок противопоставляет «тьме» тогдашней России, «сонному мареву — царь, да Сибирь, да Ермак, да тюрьма» — «вольное сердце» — вариант «древней воли» народа:

Эх, не пора ль разлучиться, раскаяться...

Вольному сердцу на что твоя тьма?

(III. 259)

В стихотворении «Задобренные лесом кручи» речь идет о сектантах, высоко возносившихся Мережковским и другими символистами. У Блока же это люди, которые «не знают о весне», шепчут вечные молитвы «людской врагине—тишине»; и растут они с «запуганными душами», «несут испуганной России весть о сжигающем Христе» (в вариантах — «о чудовищном Христе»). Но и за этой вековой тишиной запуганной и униженной страны поэт видит иное: огромные, неиссякаемые творческие возможности:

Но в каждой тихой, ржавой капле

Зачало рек, озер, болот.

(III, 248, 586)

В стихотворении «Новая Америка» (1913, первоначальное название «Россия») «старческий и постный лик» униженной страны вытесняет страна величайших возможностей, Россия заводов и труда. И этой «невесте-России» «не страшны голоса каменных песен»:

То над степью пустой загорелась

Мне Америки новой звезда!

«Новая Америка в понимании Блока, — справедливо замечает В. Орлов, — это поэтический образ будущего мира Великой Демократии». И там, по Блоку, оттеснив врагов человека — тишину и лень, — восторжествуют новые люди и творческий труд:

И Америка новая снится,

Новый род и его города...

Там за белым, за красным, за черным —

Есть великое счастье труда.

(III, 270, 596, 597).

В стихотворении «Было то в темных Карпатах» (1913), созданном, по признанию поэта, когда ему «было очень скверно», он пишет:

Верь, друг мой, сказкам: я привык

Вникать

В чудесный их язык

И постигать

В обрывках слов

Туманный ход

Иных миров...

Так легче жить,

Так легче жизнь терпеть

И уповать,

Что темной думы рост

Нам в вечность перекинет мост...

Жди, старый друг, терпи, терпи,

Терпеть не долго, крепче спи.

(III, 290)

Очевидно, что такие «сказки» — это «истина» символизма, которой он сам когда-то был верен. Теперь он иронически характеризует провидения такого искусства как «темную думу», сон: «это из жизни другой мне жалобный ветер напел». Действительно, в это время Блок уже был далек от символистов. «Никаких символизмов больше, — один, отвечаю за себя один» — записывал он в том же году в «Дневнике» (VII, 216).

Сказанным определяется отношение Блока к империалистической войне, а затем и к Октябрьской революции. В 1915 году В. И. Ленин писал: «В одном отношении русское правительство не отстало от своих европейских собратьев: так же, как и они, оно сумело осуществить обман «своего» народа в грандиозном масштабе. Громадный, чудовищный аппарат лжи и хитросплетений был пущен в ход и в России, чтобы заразить массы шовинизмом, чтобы вызвать представление, будто царское правительство ведет «справедливую» войну, бескорыстно защищает «братьев-славян» и т. д.».

В этом «грандиозном» обмане активно участвовали и писатели.

Только два больших русских поэта выступили против войны: Демьян Бедный и В. Маяковский. Все остальные так или иначе воспевали войну. Даже Брюсов поддался в первый год угару шовинизма. Но первое место принадлежит здесь, пожалуй, Н. Гумилеву. Он создал культ войны: война для него — расцвет духа человека, святое дело:

И поистине светло и свято

Дело величавое войны:

Серафимы, ясны и крылаты,

За плечами воинов видны

и т. п.

Игорь Северянин выступал несколько по-иному. Он был поэтом той буржуазии, которая, посылая людей на убой, сама, по слову Маяковского, весело проживала «за оргией оргию». И призывая всех, даже женщин, идти на войну — «Благословение народу! Благословение войне!.. Лей кровь, как воду»... — сам Северянин предпочитал в это время —

Пройтиться по Морской с шатенками,

Свивать венки из хризантем,

По-прежнему пить сливки с пенками....

Наиболее активен был Ф. Сологуб. Он даже издал специальную книгу стихов «Война» (1915).

В предисловии к сборнику военных стихов русских поэтов он объяснял: «Война — одно из могущественнейших средств, которым пользуется Рок народов для достижения своих далеких целей». Рок же русского народа («отношение русского духа к войне, согласное с духом и судьбою России и оовещеное немеркнущим светом религиозного сознания») заключается в том, что «превратности военного счастья и тяжелые удары судьбы принимаются, как жертвы, покорно и смиренно, — жертвы, спасительной силой которых крепка русская земля».

Так религией оправдывает и благословляет Сологуб кровавую бойню — величайшие страдания миллионов. А долгом русской поэзии он объявляет перевоплощение народных мук в «радость, бодрость и надежду».

Именно эту функцию и выполняет символистская поэзия. В стихах самого Сологуба утверждается, что русский народ играет роль Мессии: «Он — молот, Господом избранный!», «побеждает Сатану», и каждый солдат это сознает:

Я вышел в ратное поле,

Сражаюсь за святую Русь.

Вся жизнь моя в Божьей воле,

И я ничего не страшусь.

Гарантией же победы при этом провозглашается «Святой Георгий Победоносец»: «нетлением венчанный, на горе небес стоит, и день победы, день желанный славным ратям он сулит».

Вместе с тем «божеский» подвиг оборачивался у Сологуба и вполне реальными вожделениями: надеждой овладеть Босфором, Константинополем, «ширью» чужих земель:

Грохочут пушки у Босфора,

И уж свободны станут скоро

Пути для наших кораблей...

И наши станут шири, дали

И средиземный гул волны,

О чем так долго мы мечтали,

О чем нам снились только сны...

К. Бальмонт освящает войну тем же «Роком». Россия отрывает «святые нови»; небесные «звоны и свет» льются на сильного, смелого, бодрого, гордого» русского солдата. Тот же, «кто поет про руки, ноги» (т.е. об изувеченных войной людях), объявляет Бальмонт, тот «раб проклятый, прочь с дороги!».

Христианнейший смиренник Вяч. Иванов, как и Бальмонт, восстает против тех, кто отказывается воевать, «стыдясь знаменоваться кровью». Это, объявляет он, ложное понимание христианского завета любви: «ложь уединенного добра» тех, кто оторвался от народа; это «недуг, блуждание во Христе и соблазн». Да, утверждает Вяч. Иванов, в будущем народы будут «целоваться в соборной святыне». Но теперь, когда восстало «черное застарелое зло», в войне — «красота, правда, суд божий». И подлинно народная «совесть русская» это знает:

Когда решеньем вышних сил

Русь ворога превозмогает, —

Архистратиг ли Михаил,

Иль ей Георгий помогает.

И на вселенские весы

Бросая подвиг достославный...

Ты, совесть русская, себе,

Дитя, верна и в бездорожье

Характеристики

Список файлов сочинения