2745-1 (634672), страница 3
Текст из файла (страница 3)
Скитаний темных. И Судьбе
Самой кричишь: «Суди по-божьи!»
Особый интерес представляет поэтическое осмысление войны А. Белым.
Непосредственно на эту тему он, впрочем, не писал. Став в те годы ревностным учеником теософа Штейнера, он уехал в Швейцарию, где строил «Иоанов храм». И в стихах его раскрывались различные теософские проблемы, в духе теурго-теософии трактовались любовь и бытие. Суровая жизнь, однако, вторгалась в этот искусственный мир, и война у Белого получила известное освещение.
И вот его «концепция» войны. Действительность (как это воплощено, в частности, в вышеприведенном стихотворении «Тела», 1916) — «небытие, беспламенная мгла», где влачит «бессмысленные дни разбитый дух в разорванном теле». И тем более бессмысленно существование «мертвенных тварей» в «грозной гари» войны. Обрести же смысл жизни человек может лишь обратившись к «иным мирам»: «Мы — ослепленные, пока в душе не вскроем иных миров знакомое зерно». А тогда уже, по Белому, раскрываются два спасительных начала: Христос и теософская космогония.
Пришествие Христа рисуется, например, в стихотворениях «А. М. Поццо». Слыша доносящиеся с Вогез «отчетливые грохоты митральез», поэт молится: «Ты — в грохоты неумолимой битвы, о, Господи, сойди!» И господь исполняет моление: «Идет — туда: в молитвы: в зори, в зовы, в грома, в рога гранат». А далее, предвещает поэт, с пришествием Христа последует благостное обновление мира:
Пусть мы — в ночи! Пусть — ночи бездорожий!
Пусть — сон и сон!..
В покое зорь и в предрассветной дрожи
За ночью — Он.
Собственно же теософское осмысление войны — несколько иное: спасение несут «волны набегающего света иных земель, благие иерархии». Однако Христос и здесь присутствует. Так создается мистико-теософское единство. В известных стихотворениях «Родине» об этом говорится со всей возможной для такой темы ясностью. Сгорающая в великих испытаниях, в «столбах громового огня, в роковых разрухах», Россия «тверденеет алмазом брони» и с помощью Христа и космических стихий преодолевает тьму, оставаясь страной-Мессией:
Из моря слез, из моря муки
Судьба твоя — видна, ясна:
Ты простираешь ввысь, как руки,
Свои святые пламена —
Туда — в развалы грозной эры
И в визг космических стихий, —
Туда, — в светлеющие сферы,
В грома летящих иерархий.
(«Родине», 1916)
В твои роковые разрухи,
В глухие твои глубины, —
Струят крылорукие духи
Свои светозарные сны.
Сухие пустыни позора,
Моря неизливные слез —
Лучом безглагольного взора
Согреет сошедший Христос...
(«Родине», 1917)
Если суммировать сказанное, то перед нами действительно, «чудовищный аппарат лжи и хитросплетений», созданный поэтами, чтобы заразить массы шовинизмом и представить войну как святое дело. При этом символисты создали свою концепцию, освящающую империалистическую бойню богом, Мессией, Судьбой, а у Белого еще и теософией.
На этом фоне следует осмыслить творчество Блока тех лет. Как и Белый, Блок непосредственно на тему войны написал мало. Но причины здесь иные: Блок не ушел ни в теософию, ни в «иные миры». Наоборот, война — в центре постоянных раздумий поэта. Но Блок отнесся к ней, как к величайшему несчастью Родины и народа. Это очередное испытание, путь сквозь безбрежную тоску, кровь, бои, ночь, все те же «испепеляющие годы». И Блок не знает «безумья ль в вас, надежды ль весть?»...
Незнание выхода, «роковая пустота» этих страшных лет, «кровавый отсвет от дней войны» — вот что вызвало немоту Блока: «то гул набата заставил заградить уста» (III, 278).
Однако есть у Блока и отклики на войну.
В сентябре 1914 года, в самый разгар шовинизма, Блок пишет стихотворение «Петроградское небо мутилось дождем...»
В это время барды войны торжественно воспевали уход на бойню: под звуки фанфар, боевых рогов, оркестров, под благословение бога и святых. Блок тоже рисует отправление эшелонов с воинами на фронт. Но все дается в ином освещении.
Цветущие молодые жизни — «боль разлуки, тревога любви, сила, юность, надежда», — вагон за вагоном угоняются на запад, под «дымные тучи в крови». И слышен не победный рог славы, а «рожок», который «плачет». Ахматова в стихотворении «Молитва» писала, что «грешно томиться» об уходящих и гибнущих на фронте: «Подумай, ты можешь теперь молиться заступнику своему». Блок тоже говорит о неуместности грусти, скорби, жалости. Но по другим причинам:
Жалость — ее заглушает пожар,
Гром орудий и топот коней.
Грусть — ее застилает отравленный пар
С галицийских кровавых полей...
(III, 275)
Еще более глубоко раскрывается трагическое состояние родины во время войны в стихотворении «Коршун» (1916).
Война, говоря словами Блока, — продолжение «лжи и грязи, в которой купалась наша родина». И вот возникает образ коршуна, который нещадно клюет покорную, несущую тяжкий крест, страну: коршун самодержавия — символ войны и зверских расправ с народом:
Идут века, шумит война,
Встает мятеж, горят деревни,
А ты все та ж, моя страна,
В красе заплаканной и древней.
Доколе матери тужить?
Доколе коршуну кружить?
(III, 281)
Последним откликом Блока на войну была поэма «Скифы». Поэма помечена 30 января 1918 года. Следовательно, она создавалась в чрезвычайно ответственное, сложное время, разобраться в котором было очень нелегко. Еще 8 ноября 1917 года, на 11 съезде Советов, был принят Декрет о мире. Одновременно было обнародовано по радио «Обращение к народам и правительствам всех воюющих стран». Союзники, однако, не только продолжали отмалчиваться, но и начали активные действия против молодого Советского государства.
Борьба за мир, начатая Советской Россией, оказалась (как и предвидел Ленин) исключительно трудной. «Мы боремся против обмана правительств, которые все на словах говорят о мире, справедливости, а на деле ведут захватные грабительские войны», — указывал Ленин. Вместе с тем окончательно обнажилась лживость деклараций разных буржуазных партий об их якобы борьбе за мир: «Все партии до сих пор говорили об этой борьбе, но дальше слов и лицемерия не шли».
Империалисты вовсе и не хотели справедливого мира. Они хотели — и это одинаково относилось к внутренней и к иностранной буржуазии, к союзникам и к врагам — ценой русcкой крови, за счет территории России, с выгодой для себя перекроить карту мира, а заодно и покончить с Советской властью. Эту тактику хищников великолепно раскрыл Ленин.
«Взгляните на факты относительно поведения англо-французской буржуазии, — говорил он. — Она всячески втягивает нас теперь в войну с Германией, обещает нам миллионы благ... Она хочет, чтобы мы теперь воевали с Германией. Понятно, почему она должна хотеть этого... Англо-французская буржуазия ставит нам западню: идите-ка, любезные, воевать теперь, мы от этого великолепно выиграем. Германцы вас ограбят, «заработают» на Востоке, дешевле уступят на Западе, а кстати Советская власть полетит»
В свою очередь, и русская буржуазия надеялась на немцев как на «избавителей»... «Эта буржуазия встречает с восторгом немецких завоевателей, — указывал Ленин. — Они...травят криками «похабный мир, позорный мир». Они хотят, чтобы Советская власть дала бой... зная, что у нас сил нет, и тащат в полное порабощение к немецким империалистам, чтобы устроить сделку с немецкими полицейскими...»
В этих условиях сепаратный и немедленный мир с Германией был единственным выходом для Советской власти, единственной возможностью добиться мира.
Однако даже в Центральном Комитете партии не было единомыслия по этому вопросу. Любители «революционной фразы» предлагали «революционную войну», «ни мира, ни войны». Только В. И. Ленин и несколько самых близких к нему людей видели истинное положение вещей и в трудной и долгой борьбе добились наконец правильного решения. 23 февраля, незадолго до заключения Брестского договора, Ленин писал в «Правде»: «Пусть знает всякий: кто против немедленного, хотя и архитяжкого мира, тот губит Советскую власть».
Такова была политическая обстановка, когда Блок выступил со «Скифами». Как же он осмыслил и поэтически воплотил сложнейшую проблему войны?
В этом отношении заслуживает особого внимания запись Блока в «Дневнике» от 11 января 1918 года. «Результат» Брестских переговоров (т. е. никакого результата...), — записывает Блок. — Никакого — хорошо-с. Но позор 3 1/2 лет («война», «патриотизм») надо смыть. Тычь, тычь в карту, рвань немецкая, подлый буржуй! Артачься, Англия и Франция! Мы свою историческую миссию выполним. Если вы хоть «демократическим миром» не смоете позора вашего военного патриотизма, если нашу революцию погубите, значит вы уже не арийцы больше. И мы широко откроем ворота на Восток... Опозоривший себя, так изолгавшийся, — уже не ариец... И наш жестокий ответ, страшный ответ — будет единственно достойным человека... Европа (ее тема) — искусство и смерть. Россия — жизнь» (VII, 317, 318).
В этой записи дана, в сущности, концепция «Скифов». Как и в поэме, поэт апеллирует к философии истории Вл. Соловьева. И вот Восток, «желтая опасность» возникает как возможная «месть», как возмездие изолгавшемуся Западу. Однако за этим естественным для Блока идейным, так сказать, атавизмом нетрудно разглядеть другое — истинный его пафос, который сводит на нет искусственную концепцию, обнаруживая советско-патриотическую ориентировку.
В самом деле: что Блок прежде всего выражает своими записями в «Дневнике»?
Во-первых, ясное сознание, что попытка союзников сорвать Брестские переговоры — это не только стремление продолжать «позор» войны, но — одновременно — попытка «погубить нашу революцию».
Во-вторых, что таким своим поведением союзники поддерживают интервенционистские устремления Германии, которая «тычет в карту», вожделея раздела России и захвата территорий.
В-третьих, что такая обстановка создает объединенный лагерь империалистов, стремящихся продолжать войну за счет России и русской революции.
Наконец, в истинно человеческой миссии выступает на этом фоне Советская Россия, требующая мира. В этой единственно человеческой и миролюбивой политике и заключается, по Блоку, «историческая миссия России», которую она выполнит: это жизнь, противостоящая смерти.
С замечательной поэтической силой все сказанное и выражено в «Скифах». Но только в поэме к знамени мира присоединяется еще другое знамя — труда. Присмотримся, как это выражено в образной системе поэмы.
Поэт противопоставляет старый Запад и новую Россию.
Это, с одной стороны, мир захватов и разрушений, давно готовившаяся империалистическая бойня: «И вы, глумясь, читали только срок, когда наставить пушек жерла». Война впоследствии и разгорается: «Вот срок настал. Крылами бьет беда, и каждый день обиды множит...»
И это, с другой стороны, мир, умеющий ценить и любить все человеческое — «острый галльский смысл, сумрачный германский гений». Мир, противостоящий прежде всего войне, крови:
Придите к нам! От ужасов войны
Придите в мирные объятья!
Пока не поздно — старый меч в ножны,
Товарищи! Мы станем — братья!
Братство, к которому от имени Советской России призывает поэт, это и есть тот новый, единый в своей трудовой основе мир, который указывает выход из кошмара разрушений к строительству истинно человеческой культуры:
В последний раз — опомнись, старый мир!
На братский пир труда и мира,
В последний раз — на светлый, братский пир
Сзывает варварская лира!
Таким образом, истинный пафос поэмы — в утверждении высокого сознания русского, уже советского человека, «варвара», с точки зрения империалистов, но на деле утверждающего человечность, мир, свободный труд.
Приход Блока к такой позиции закономерен: он никогда не разделял милитаристских настроений, у него было принципиально иное, чем у символистов, отношение к войне. Недаром в статье «Интеллигенция и революция» он писал, что это — не «великая», не «отечественная», не «война за освобождение угнетенных народов», а «мерзость запустения, хамство», «кровопролитие» плюс «бессмысленное безделье миллионов, пошлость, пьянство, картеж, измены...» (VI, 10, 11).
Очень показателен и такой факт. В 1917 году Мережковские затеяли, совместно с Савинковым, издание газеты в духе «войны до победного конца». Решили привлечь к этому Блока. И вот что из этого получилось, как свидетельствует 3. Гиппиус:
«Вечером звоню к Блоку, зову к нам на первое собрание. Пауза. Потом: «Нет. Я, должно быть, не приду». — «Отчего? Вы заняты?» — «Нет. Я в такой газете не могу участвовать»... «Вот война, — слышу глухой голос Блока. — Война не может длиться. Нужен мир». — «Как... мир? Сепаратный? Теперь — с немцами мир?» — «Ну да...Нужно заключить мир». У меня чуть трубка не выпала из рук. «И вы не хотите с нами... хотите заключить мир... Уж вы, пожалуй, не с большевиками ли?..» — «Да, если хотите, я скорее с большевиками. Они требуют мира».
Решительное требование большевиками мира, их непримиримая борьба против издавна ненавидимой поэтом «подлой буржуазии» — вот важнейшие факторы, приведшие Блока к Октябрьской революции. В ней он нашел реальные силы, не только противостоявшие войне, но и утверждавшие свободный труд: «светлый братский пир труда и мира». И если в «Ямбах», «грядущего не видя», Блок отвергал «настоящие дни» реакции; если тогда он мог только страстно «верить», что придет «новый век», который освободит наконец «смертельно оскорбленный гений всех несчастных поколений», то теперь он нашел в России реальные силы, которые борются за эти великие идеалы.
Правда, роды «нового века» были очень трудными, подчас жестокими и разрушительными. Буржуазная интеллигенция, в том числе бывшие друзья поэта, «ехидничали, надсмехались, злобствовали, не видя вокруг ничего, кроме хамства и зверства». Они кричали, что «России больше нет, Россия гибнет!»
Нет, отвечал им Блок, «передо мной — Россия: та, которую видели наши великие писатели... которую Гоголь назвал несущейся тройкой. Россия — буря. Демократия, опоясанная бурей».
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
