2745-1 (634672), страница 5
Текст из файла (страница 5)
Но ты, художник, твердо веруй,
В начала и концы. Ты знай,
Где стерегут и ад и рай...
Твой взгляд — да будет тверд и ясен.
Сотри случайные черты —
И ты увидишь: мир прекрасен...
(III, 301-303)
И уже после «Двенадцати» и «Скифов», переживая творческий кризис, Блок и в последних своих стихотворениях утверждал ту же устремленность к жизни и к «грядущему». По поводу «Последних стихов» 3. Гиппиус, полных ненависти к Советской России, он писал, что они — Блок и Гиппиус — люди разных миров. Ей, предвидел поэт, — уйти в эмиграцию, ему — идти с революционной родиной:
Но в дали я вижу — море, море,
Исполинский очерк новых стран,
Голос ваш не слышу в грозном хоре,
Где гудит и воет ураган!
Страшно, сладко, неизбежно, надо
Мне — бросаться в многопенный вал,
Вам — зеленоглазою наядой
Петь, плескаться у Ирландских скал.
Высоко — над нами — над волнами —
Как заря над черными скалами —
Веет знамя — Интернацьонал!
(III, 372)
Наконец, в последнем стихотворении «Пушкинскому дому», написанном незадолго до смерти, Блок так раскрывает смысл своих былых «страстных печалей»:
Пропуская дней гнетущих
Кратковременный туман,
Прозревали дней грядущих
Сине-розовый туман.
(III, 376, 377)
В небольшом стихотворении, посвященном 3. Гиппиус (1919, май), Блок пишет: «Вы жизнь по-прежнему нисколько не знаете» (III, 373). Но символистам и не надо было знать жизни. Уход от действительности и ее дискредитация были принципом их искусства.
Блок шел другим путем: от Прекрасной Дамы к Родине и революции.
В этом плане интересны также теоретические высказывания Блока; они выясняют, как постепенно углублялись его демократизм и стихийно-материалистическое осмысление мира. Вот некоторые его записи.
В 1908 году Блок писал: «Все окружающее, ежедневное говорит мне каждый день, что нечего ждать от интеллигенции... не только мне, но и всем». И рядом: «Если цвет русской интеллигенции ничего не может поделать с этим мраком и неблагополучием, как этот цвет интеллигенции мог, положим, в 60-х годах, бороться с мраком, — то интеллигенции пора вопрошать новых людей» (3. К., 118, 119).
(Необходимо учесть, что Блок писал это в то время, когда веховцы обрушились на материалистов-революционеров 60-х годов, как на развратителей русской интеллигенции, противопоставляя им, в качестве учителей, писателей религиозных. В 1917 году Блок опять чрезвычайно высоко оценивает шестидесятников: «Вы вот [обращаясь ко мне, Ал. Ал. имел в виду целое поколение] выкидываете полностью 60-е годы и в этом ваша коренная ошибка: без этих годов не может быть нашего будущего» (М. Бабенчиков. Блок и Россия, стр. 85, 86)).
В противовес утверждавшейся символистами (прежде всего Вяч. Ивановым, Мережковским, 3. Гиппиус) христианской смиренности, жертвенности и т. п. Блок заявляет:
«Нам непонятны слова о сострадании, как начале любви, о том, что к любви ведет бог, о том, что Россия — монастырь, для которого нужно «умертвить всего себя»... Мы уже не знаем той любви, которая рождается из сострадания, вопрос о боге — кажется самый нелюбопытный вопрос в наши дни» (V,326).
В то же время Блок пишет о «кликушеской истерике А. Белого», видит «единственную возможность преодоления одиночества в приобщении к народу и занятии общественной деятельностью» (3. К., 123, 114).
В 1911 году, работая над поэмой «Возмездие», Блок внимательно изучает историческую литературу о революционном движении России, цитирует Плеханова и выделяет его мысль: «Наследство революционеров 70-х годов было чрезвычайно велико и незаменимо в практическом смысле» (III, 455).
В 1913 году Блок записывает сведения об «успехах рабочего движения, оживлении промышленности, росте демократии». В то же время о Белом и теософии он отзывается так: «Все, что узнаю о Штейнере, все хуже...В Боре в высшей степени усилилось самое плохое». И далее: «A. Белый. Не нравится мне наше отношение и переписка. В его письмах — все то же, он как-то не мужает, ребячливая восторженность, все почерпнуто не из жизни, из чего угодно, кроме нее» (VII, 209, 217,218).
В 1914 году суждения Блока звучат еще определеннее: «Модернизм ядовит... Мне неудержимо нравится «здоровый реализм», Станиславский»... (3. К., 209, 214).
В 1917 году после Февраля, видя «в миллионах душ — пламя вражды, дикости, злобы, недоверия, мести», Блок так определяет «задачу» русской культуры: «Направить этот огонь на то, что нужно сжечь; буйство Стеньки и Емельки превратить в волевую волну; поставить разрушению такие преграды, которые не ослабят напора огня, но организуют этот напор; организовать буйную волю... чтобы сгорела хитрая, ленивая, рабская похоть. Один из способов организации — промышленность» (VII, 296, 297).
В 1918 году в непосланном письме 3. Гиппиус (где речь идет о бывших друзьях-символистах) Блок заявляет: «Нас разделил не только 1917 год, но даже 1905... Мы встречались лучше всего во времена самой глухой реакции, когда дремало главное и просыпалось второстепенное. Во мне не изменилось ничего; но только рядом с второстепенным проснулось главное. В наших отношениях всегда было замалчивание чего-то, узел замалчивания завязывался все туже... — оставалось только рубить. Великий Октябрь их и разрубил... Вы не увидели октябрьского величия за октябрьскими гримасами, которых было очень мало — могло быть во много раз больше. Неужели вы не знаете, что «России не будет»... что «старый мир» уже расплавился?».
И о том же он пишет 22 января 1918 г... «Не подают руки. Кадеты и Мережковские злятся на меня страшно... Господа, вы никогда не знали России и никогда ее не любили!» (З.К., 385).
В этом свете понятно, почему в 1919 году Блок так определяет задачи и смысл искусства: «Никуда не прятаться от жизни, смотреть в глаза происходящему как можно пристальнее и напряженнее». «Искусство, вместе с наукой ведет к познанию... жизни мира» (VI, 353, 357).
Идейный рост Блока органически связан с ростом его как художника. Подробный анализ поэтики Блока — задача специальная; мы отметим лишь основную линию его эволюции в этой области.
Исследователями здесь многое уже сделано. В. Жирмунский еще в 1922 году детально охарактеризовал особенности метафорического строя поэзии Блока. Исходя из того, что «основной прием Блока — метафора», развивающаяся подчас «в самостоятельную тему целого стихотворения», исследователь интересно анализирует язык Блока как язык, в котором «обычные слова» приобретают иносказательное, символическое значение; анализирует различные сложные метафорические конструкции: метафору «второй степени», катахрезу; неожиданные столкновения метафорического ряда с реальным; детали («поскольку можно говорить о конкретных деталях в романтическом образе»), которые «также даются в метафорическом преображении».
Однако, правильно отмечая многие особенности метафорического языка Блока, исследователь осмысливает функцию его поэтической речи как средство «иррационализацни общего замысла», раскрытия «мира мистических переживаний». И это, согласно концепции В. Жирмунского, вполне закономерно: «Когда поэт-мистик сознает невыразимость в слове переживания божественного, он обозначает невыразимое с помощью иносказания, символа».
Л. Тимофеев замечает по этому поводу: «Вряд ли закономерен общий вывод относительно роли метафор у Блока, как средства иррационализации действительности». Это справедливо лишь применительно «к раннему периоду творчества поэта».
Действительно, определение функции метафоры в том духе, как это дает Жирмунский, верно, вообще говоря, в отношении последовательных символистов: для них метафора (да и вся конструкция произведения) служит средством увода в «иные миры». Мы с этим выше встречались, особенно в «Симфониях» Белого, в стихах Вяч. Иванова. У раннего Блока это, естественно, тоже имеется. Но этого нет в позднейшем творчестве.
Интересно, что в результате изменения мировоззрения поэта, в новом общем контексте художественные компоненты, генетически связанные с символизмом (язык, метафоры, детали), приобретают новый смысл.
Какие особенности символистской поэтики были присущи и Блоку-символисту? Это, прежде всего, особенности, отмеченные еще Ин. Анненским: «абстрактный» язык, обилие «отвлеченных слов»; «зыбкие сочетания слов»; «оксиморонные сочетания»; столкновение слов «красочных и отвлеченных»; усиленное развитие «прилагательных, не навязывающих уму сковывающей существенности».
В интересной и богатой фактическим материалом работе В. Гофмана находим те же определения поэтического языка символистов: «Символисты требовали от языка, чтобы он помог им выйти «за пределы предельного». Поэтому вся их поэтическая речь «основывалась на отвлечении смысла слова от конкретных, положительно определяемых признаков и конкретных связей».
О. Мандельштам говорит о том же, как поэт: «Символисты запечатали все слова, все образы, предназначив их исключительно для литургического употребления. Все преходящее есть только подобие. Ни одного ясного слова, только намеки, недоговаривания. Восприятие деморализовано. Ничего настоящего, подлинного. Страшный контрданс «соответствий», кивающих друг на друга: вот куда приводит символизм».
Блок начал свой путь с этого литургического языка. Но по мере идейного роста, освобождения от символистского субъективизма и обращения к реальной действительности, он все более осознает его искусственность, художественную неполноценность. «Пишу я вяло и мутно, как только что родившийся, — отмечает он в «Дневниках». — Чем больше привык к «красивости», тем нескладнее выходят размышления о живом, о том, что во времении пространстве» (VIII,118). В письме С. Богомолову Блок писал: «Только оттого, что мы перестаем «красоваться» и любоваться на самих себя, — мы сразу начинаем говорить человеческими голосами, и не теми «декадентскими», «нечестными»... которые раздаются в таком обилии в современной литературе» (VIII, 413).
И вот, чтобы избавиться от всего «декадентского» и «нечестного», считает Блок, нужно «размышлять о живом», нужно «найти действительную связь между временным и вневременным»; а пока не найдешь этой связи, «до тех пор не станешь писателем, не только понятным, но и кому-либо и на что-либо, кроме баловства, нужным» (VII. 118).
Метафорический язык зрелого Блока, все его богатство, гибкость, многомерность тем, прежде всего, и объясняется, что между «временным» и «вневременным» поэт нашел «действительную связь» в живой жизни, «во времени и пространстве». Поэтому во всех сложных метафорических конструкциях, которые действительно имеются и у позднейшего Блока, нет уже мистического смысла. Наоборот, вое богатство метафорической речи используется для «объемного» воплощения реальной жизни. «Одним из главных моих вдохновений — записывает Блок в «Дневнике» — была честность, т. е. желание не провраться «мистически». Так, чтобы все можно было объяснить психологически, «просто». И если, продолжает Блок свою мысль, события, изображаемые поэтом, «приобретают иной смысл — символический», то это не означает, что он ушел в мистику: это значит только, что он «сумел углубиться в них» (в события), придать им смысл более широкий: «Я ничего не насиловал, не вводил никаких неизвестных, события идут как в жизни» (3. К., 285).
Сказанное можно подтвердить бесчисленными примерами. Мы ограничимся сопоставлением поэтической структуры лишь двух поэм: «Христос воскрес» А. Белого, как произведения последовательного символиста, и «Двенадцати» Блока.
О поэме «Христос воскрес» говорилось выше. Ее основную идею можно выразить так: веками, начиная со дня распятия Христа, люди издевались над ним. А теперь, в Октябре, хотя еще сохраняется «прежняя бездна безверия», но за вакханалией безбожного мира поэт провидит Россию (мир) возрождающегося Христа. Отсюда и название поэмы. «Современность, — пояснял Белый, — лишь внешний покров. Внутреннее ядро поэмы не знает времени».
Таким образом, мир в этой поэме осмысливается «вне реальной истории и реального человека». Этому соответствует и ее поэтическая структура. Неологизмы, библейский словарь, метафоры, их сложные конструкции и даже, казалось бы, реалистические детали — все это имеет мистический смысл: это религиозно-символический язык, предназначенный для постижения «божественного»: Зареяло из вне-времени. Вострубленная Буря Духа, прорезалась Назарея, Пресуществленные божественно Пелены, Тело, сияющее новозаветными летами, нетленно простертые длани от Запада до Востока, весть прогремела Осанной, и т. д., и т. п.
В этом же свете осмысливаются Белым и «реалистические» детали. «Железнодорожная линия — красные, зеленые, синие огоньки — сулят невозможное»; «Распропагандированные паровики, голосящие «Да здравствует третий Интернационал» — «голосят свистками про невозможное». «Расслабленный интеллигент», толкующий о Константинополе, «два безбожника», поднимающие труп убитого, крики, слезы, «падающие покойники», «обороняющийся от кого-то» домовой комитет — все это «злая, лающая тьма» безбожия.
Наконец, в таком же мистическом освещении изображена Россия в целом («Страна моя, ты — облеченная солнцем Жена, Богоносица, побеждающая Змия») и народы, ее населяющие («простершие длани в пространства, преисполненные огня слетающего Серафима»). Октябрьская же революция («бурями вострубленная весна»), провозглашает поэт, — это «сияющая атмосфера», вносящая в сознание «каждого человека» спасительное «Слово из огненного горла»: «Сыны возлюбленные, — Христос Воскрес!».
Такова художественная структура этой поэмы, ее словарь, метафорическая образность, детали. От начала до конца это поэтическая деформация современности в мистико-теософском духе, определившая в частности и интонацию поэмы: вещание провидца и пророка.
«Двенадцать» переносит нас в иной, реальный мир, и естественно, что и поэтика Блока лишена каких-либо «литургических перемигиваний», «ничего не насилует» и служит реалистическому осмыслению эпохи.
И такова уже тональность «Двенадцати» — богатейшая полифония, нарожденная революционным временем: частушечные запевки, монологическое и диалогическое просторечие, городской романс, лозунговый выкрик, патетически взволнованный голос автора, подчеркивающий величие совершающегося:
И идут без имени святого
Все двенадцать — вдаль.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
