69095 (611653), страница 6

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 6)

Что с тобой, скажи мне, братец?

Бледен ты, как святотатец,

Волоса стоят горой!

Или с девой молодой

Пойман был ты у забора,

И, приняв тебя за вора,

Сторож гнался за тобой?

Иль смущен ты приведеньем,

Иль за тяжкие грехи,

Мучась диким вдохновеньем,

Сочиняешь ты стихи? -

каков смеховой образ стихотворца – привычно представленного в самом высоком облике: пророк, обличитель, свободный творец и мыслитель ("Ты царь: живи один. Дорогою свободной // Иди, куда влечет тебя свободный ум, // Усовершенствуя плоды любимых дум…"; "Поэту", 1830)…

Русский смех очень разнообразен, свободен… Классика вывела его из сферы низких жанров, как и вообще стремится к ломке жанровых канонов. Не каждый и сейчас понимает загадку смеха у Грибоедова, Гоголя, Чехова ... Почему смешон Чацкий? Почему? А уж тем более – почему горечь "Вишневого сада" тоже комедия? Значит, мы разучились понимать русский смех…

Смех же Пушкина был куда более доступен, иногда нарочито построен на яркой, абсурдной картине (впрочем, разве и в "Вишневом саде" этого нет?)… Вот "Циклоп":

Язык и ум теряя разом,

Гляжу на вас единым глазом:

Единый глаз в главе моей.

Когда б судьбы того хотели,

Когда б имел я сто очей,

То все бы сто на вас глядели.

Впрочем, и здесь тонко обыграна и тема судеб, и обычная русская синекдоха в слове сто, и торжественная лексика стихов, и внушительная конструкция – параллелизм. Словом, смех рождается из изящества формы, хотя и представлен такой зримый, телесно-грубый образ. А уж как это сочетается с любовным подтекстом… Смех!

Горький смех Гоголя тоже близок Пушкину, хотя и со своей особой интонацией:

Долго ль мне бродить на свете

То в коляске, то верхом,

То в кибитке, то в карете,

То в телеге, то пешком?

Иль чума меня подцепит,

Иль мороз окостенит,

Иль мне в лоб шлагбаум влепит

Непроворный инвалид…

А еще у Пушкина есть издевательский смех его эпиграмм, легкая ирония в обращении к друзьям, похабный смех в духе Ивана Баркова, радостный смех веселого пиршества, смех кощунственный, мстительная насмешка над врагом или соперником, смех интеллектуального парадокса, острота ума – всех оттенков не счесть… Русская классика будет энциклопедична и здесь: все оттенки грусти или веселия отразит она – вслед за Пушкиным.

Полнота представлений о мире и человеке становится ведущей чертой классики. Всякий писатель из этой плеяды – непременно и философ, и гражданин, и – тонкий психолог. Поэтому всякое творческое движение в классике еще и подчеркнуто психологично.

К л а с с и к а – п с и х о л о г и ч н а…

Пушкин умел создать необычайно тонкие психологические зарисовки – в разных жанрах. От Пушкина идет в русской литературе вообще сама традиция создания живых характеров, наделенных неповторимыми чертами, вписанных в историю и даже в сам быт России. Психологизм здесь смыкается с почвенностью русской литературы: энциклопедия русской жизни – это прежде всего энциклопедия героев, раскрывающих черты национального характера: только это делает образ по-настоящему художественным, а не набор абстрактных общечеловеческих пороков и добродетелей…

Образец здесь, безусловно, "Евгений Онегин": Татьяна, русская душою…

Не случайно так и остается открытым даже толкование любовного сюжета здесь. При первом восприятии мы видим вроде несложную линию: Татьяна влюблена в Евгения, а он нет… Но Пушкин – великий психолог в любви, здесь ему свойственно подчеркивать наплыв чувства с первого взгляда: да, так происходит с Татьяной, но по ряду признаков поэт дает эскиз взаимного чувства в Онегине – и тоже с первого взгляда:

"Скажи, которая Татьяна?

…

Неужто ты влюблен в меньшую?"

- А что? – "Я выбрал бы другую…" -

вот фрагмент разговора Онегина с Ленским: он таки и выбрал другую – сразу, но - словно не дал понять себя сам, что так горько и сознает в конце романа:

В вас искру нежности заметя,

Я ей поверить не посмел:

Привычке милой не дал ходу;

…

Я думал: вольность и покой

Замена счастью. Боже мой!

Как я ошибся, как наказан.

Здесь-то и раскрытие загадки, почему Онегин признается Татьяне в любви: да он всегда любил ее… В черновиках остались такие неслучайные строки: "Но дань вечерних размышлений // В уме Татьяне посвящал. // Проснулся он денницы ране, // А мысль была все о Татьяне…"

Впрочем, есть даже и такие версии, что как раз Татьяна не любила его вовсе: область психологии – всегда область гипотез.

Область же психологического поистине неисчерпаема в русской литературе. И снова здесь явный родоначальник – Пушкин…

Русская классика не только психологична, но и сугубо чувственна, страстна. Любовные состояния предстают исполненными подлинного эротизма. Стоит ли доказывать, что и здесь именно Пушкин, с его жаркой кровью, смелостью и яркими переживаниями будет образцом?

К л а с с и к а – ч у в с т в е н н а и э р о т и ч н а…

Тот же "Евгений Онегин" - это и если не энциклопедия, то уж точно альбом чувственных зарисовок. Вот одна из них:

Дианы грудь, ланиты Флоры

Прелестны, милые друзья!

Однако ножка Терпсихоры

Прелестней чем-то для меня.

Она, пророчествуя взгляду

Неоцененную награду,

Влечет условною красой

Желаний своевольный рой:

удивительно точное слово под пером опытного наблюдателя: краса – именно условная, а уж за этим словом стоит столько, что может разбираться любой Фрейд…

Да, ножка у Пушкина, локти у Гончарова, ладони у Тургенева, зубы у Лермонтова, спина у Щедрина – вплоть до удивительной лиры зада у Бунина Ивана Алексеевича: все женское тело эротически прочувствовано нашей литературой…

Пример пушкинской эротической поэзии:

О, как мучительно тобою счастлив я,

Когда, склоняяся на долгие моленья,

Ты предаешься мне нежна без упоенья,

Стыдливо-холодна, восторгу моему

Едва ответствуешь, не внемлешь ничему

И оживляешься потом все боле, боле –

И делишь, наконец, мой пламень поневоле!

("Нет, я не дорожу…", 1830)

Так предельно естественно и даже целомудренно говорила наша классика о страсти, не сравнимо с заурядными бульварными романами в мягкой обложке, которыми зачитывается простонародье 21 века… Классику им не понять: здесь нет даже слова сексуальный, без которого уже ничего не понимают, как без ключа к шифру…

Однако:

к л а с с и к а - и в л ю б в и д у х о в н а…

Да, самым соответствующим духу русской классики будет отражение любви как глубоко духовного состояния:

Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты…

И сердце бьется в упоенье,

И для него воскресли вновь

И божество, и вдохновенье,

И жизнь, и слезы, и любовь… (1825)

Так любили герои Пушкина, Толстого, Тургенева, Чехова… История любви Обломова и Ольги Ильинской, Наташи Ростовой и князя Андрея – всюду мы видим мудрую энциклопедию русского чувства…

…Психологизм, умение создать глубокий и подлинный характер героя – это важнейшее свойство русской классики, и оно разовьется после Пушкина необычайно плодотворно и – быстро. Уже Лермонтов создаст русский психологический роман, "Герой нашего времени" (1839-40), где не только много тайн психики будет выражено, - здесь все построение будет подчинено законам психологии, а не объективному ходу событий и времени. А глубокие русские романы Достоевского, Тургенева, Толстого, Гончарова явятся просто самой школой жизни, наблюдений над свойствами человеческой души.

Вернемся к тому, что точность и глубина психологического рисунка создается в русской классике в точной исторической и в том числе бытовой обстановке. По тому же "Евгению Онегину" можно узнать все об эпохе 1820-х годов: одежды и кушанья, моды и театральные постановки, приемы гостеприимства и особенности дуэлей, ведение крепостного хозяйства и развлечения… Пушкин смело вводит бытовое даже в иронические жанры лирики, развивая традиции еще и 18-го столетия:

У Гальяни иль Кольони

Закажи себе в Твери

С пармазаном макарони,

Да яичницу свари.

…

Поднесут тебе форели!

Тотчас их варить вели,

Как увидишь: посинели, -

Влей в уху стакан шабли.

Что уха была по сердцу,

Можно будет в кипяток

Положить немного перцу,

Луку маленький кусок…

(С.А.Соболевскому, 1826)

И сколько же гениальности в этом маленьком куске луку! После этого не удивишься расцвету кулинарной тематики, скажем, у Гоголя… Сейчас по произведениям классиков составляются целые книги, описывающие еду наших предков (издания Вильяма Похлебкина).

К л а с с и к а - б ы т о п и с а т е л ь н а…

Наконец, куда более весомое обращение к почвенности русской классики – это чувство большого географического пространства России: литература словно проездилась по всей России, и едва ли не первым был здесь Пушкин. Это описания столиц – Петербурга и Москвы, это провинция среднерусская, где происходит действие "Евгения Онегина". А вместе с главным героем романа читатель отправится и далее – на Волгу, в Нижний, Астрахань, затем в Крым и в Одессу, а там и – за границу… Пушкиным создан живой образ Кавказа и Закавказья – в лирике, поэмах, заметках "Путешествие в Арзрум". Следуя за свои героем Пугачевым, и сам поэт оказался в Оренбуржье, а затем и дал удивительное описание в "Капитанской дочке"… А как воссоздан колорит Украины и Молдавии…

Я видел Азии бесплодные пределы,

Кавказа дальний край, долины обгорелы,

Жилище дикое черкесских табунов,

Подкумка знойный брег, пустынные вершины,

Обвитые венцом летучим облаков,

И закубанские равнины… -

вся Россия отразилась в слове Пушкина.

К л а с с и к а - п о ч в е н н а…

И последнее наблюдение над обликом русской классики и ее творцов.

Со времени вхождения в историю русской классики облик писателя на наших глазах видоизменялся многократно. Никто не удивится, скажем, такому обобщению на злобу дня: писатель – это малообразованный и малокультурный тип, набивший себе руку в составлении текстов на уродливом и шаблонном языке, стремящийся заработать на продаже своей продукции невзыскательному читателю, который, в свою очередь, читает чаще всего чтобы только убить время, при этом писатель обыгрывает шаблонные ситуации, насыщенные пошлостью, эксплуатируя любопытство неразвитого человека к пороку, насилию, физиологии, упрощая и без того примитивное мировосприятие – не исключено, что последняя цель может ставиться писателем и издателем сознательно, в расчете на определенный социальный заказ… И это будет абсолютно контрастным представлением в отношении к русскому классику.

Писательство рассматривается в русской традиции как деятельность, глубоко и полно отражающая саму личность автора, деятельность предельно искренняя и изначально – бескорыстная. Именно таков поэт у Пушкина. Приведем отрывок из стихотворения "Поэт и толпа" (1828):

Подите прочь, - какое дело

Поэту мирному до вас!

В разврате каменейте смело,

Не оживит вас лиры глас!

Душе противны вы, как гробы…

…

Не для житейского волненья,

Не для корысти, не для битв,

Мы рождены для вдохновенья,

Для звуков сладких и молитв.

И такое состояние, безусловно, является самой сутью классического поэта: вдохновенного, искреннего, обращенного к истине и красоте…

К л а с с и к а - л и ч н о с т н а и в д о х н о в е н н а…

Но, вероятно, только такие черты были бы слишком односторонними: а какова тогда сама обыденная жизнь поэта, кто, собственно, кормит и поит его, что занимает его будни? Идея бескорыстного служения музам, конечно, вытекала из сословного положения писателя-классика: это как правило дворянин, владелец имения, что уже не требовало торговать музой… Но при сопоставлении этого образа с реальностью еще и у Пушкина встречается парадоксальное наблюдение: человек, задавленный жизненными невзгодами, способен преображаться во вдохновенного певца.

Таков импровизатор из повести "Египетские ночи" (1835): "Как! Чужая мысль только коснулась вашего слуха и уже стала вашею собственностию, как будто вы с нею носились, лелеяли, развивали ее беспрестанно. Итак, для вас не существует ни труда, ни охлаждения, ни этого беспокойства, которое предшествует вдохновению?.. Удивительно, удивительно!" - так реагирует поэт Чарский на гениальную импровизацию заезжего артиста, который к тому же переходит к торгу за свои стихи: "Итальянец при сем случае обнаружил такую дикую жадность, такую простодушную любовь к прибыли, что опротивел Чарскому, который поспешил его оставить, чтобы не совсем утратить чувство восхищения, произведенное в нем блестящим импровизатором…"

Да, Пушкин наделил героя-импровизатора своими собственными стихами "Клеопатра", своей мощью таланта, словно стараясь разделить поэтический и бытовой образ творца.

Характеристики

Список файлов курсовой работы