69095 (611653), страница 5

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 5)

Один из свободолюбивых манифестов русской классики создан Пушкиным в 1836 году – "Не дорого ценю я громкие права":

И мало горя мне, свободно ли печать

Морочит олухов, иль чуткая цензура

В журнальных замыслах стесняет балагура.

Все это, видите ль, слова, слова, слова.

Иные, лучшие мне дороги права;

Иная, лучшая потребна мне свобода:

Зависеть от царя, зависеть от народа –

Не все ли нам равно? Бог с ними…

…

По прихоти своей скитаться здесь и там,

Дивясь Божественным природы красотам,

И пред созданьями искусств и вдохновенья

Трепеща радостно в восторгах умиленья,

Вот счастье! вот права…

Свобода – это и преклонение перед всем, что идет от Бога, перед истинными ценностями бытия. И это противопоставлено мнимой свободе, рассчитанной только на удовлетворение ложного и мелкого самолюбия.атурная толща всегда очень неоднородна. Так что классика – это не только литература определенной эпохи, а именно то в ней, что в высшей степени глубины и мастерства выразило вечные черты народного духа и бытия.

Окружение классики тоже нужно уважать и изучать, иногда это просто необходимо и для оценки ключевых явлений. Но каждому свое – говорили древние. Классика кристаллизуется на стыке исторического и ценностного подхода.

Классика н е т е р п и м а к нигилизму, этой карикатуре бытия, глумливому отрицанию народных заслуг и достоинств, обращена к истине, свободе, к Богу…

Вот против такой критики был Пушкин, а вслед ему, уже в середине века появляется целое направление антинигилистического романа (Н.С.Лесков, И.А.Гончаров, В.В.Крестовский, А.Ф.Писемский, М.В.Авдеев и др.). Особая роль здесь принадлежит "Отцам и детям" И.С.Тургенева и "Бесам" Ф.М.Достоевского как высшим по силе художественным обобщениям и даже как пророчествам. То-то так ненавидит Пушкина Евгений Базаров, причем прежде всего за деятельную и даже воинствующую любовь поэта к России ("Помилуй, у него на каждой странице: На бой, на бой! за честь России!"- нашел в чем упрекнуть Пушкина Базаров)… А Достоевский даст эпиграф к роману – из Пушкина: "Сколько их, куда их гонят, // Что так жалобно поют? // Домового ли хоронят, // Ведьму ль замуж выдают?". Пушкин и здесь – пророчество и предсказание: бесы – в них олицетворены сила и притягательность лжи…

Так на языке классики образуется неразрывное единство понятий: свобода – истина – Бог. Да, изначально русская классика и глубоко религиозна, и имя Божие будет сопровождать творчество всех классиков золотого века, и хотя в двадцатом столетии из литературных представлений уходит именование Бога, остается сама суть – вера в красоту и осмысленность земного бытия, вера в его одухотворенность: духовность золотого века продолжает незримо присутствовать в художественной ткани и без видимых атрибутов религии. И эту линию традиции тоже надо связать с заветами Пушкина, у которого имя Божие не упомянуто всуе в каждой строке, но незримо присутствует всегда в лучших его стихах.

Таким же будет и присутствие православной духовности во всей русской классике. Да, писатель может и прямо выступить как религиозный мыслитель или проповедник, но в общем массиве классики скорее важен такой феномен: нет в русской классике произведений, противоречащих христианской морали, нравственности.

Конечно, писатели золотого века все вышли из среды православной духовности. При всех возможных внешних расхождениях с путями церкви, русская духовность абсолютно созвучна с православием, даже если нет формальных, наглядных признаков. Да, и у Пушкина бывали даже кощунственные стихи, вроде "Гавриилиады" или эпиграмм, где под наплывом демонических обольщений вылились такие строки, за которые просто стыдился позже поэт. Да, известны решительные расхождения Льва Толстого с церковью, повлекшие даже его отлучение. Не касаясь же оценки этого конкретного факта в истории русской церкви, нельзя не заметить, что именно Толстой как никто послужил делу христианства своим великим романом "Война и мир". И вся его жизнь – именно напряженное искание истины в духе Христа, но ведь и от новозаветных слов мы знаем, насколько тернист путь к Христу: таков был путь Никодима и Савла, Фомы и Петра…

Таков и Пушкин… Свод его произведений 1836 года мы уже называли творческим завещанием поэта, и здесь как раз преобладающими станут мотивы веры. Это удивительные по глубине стихи "Мирская власть", "Подражание итальянскому" ("Как с древа сорвался предатель ученик…"), "Напрасно я бегу к сионским берегам", "Отцы пустынники и жены непорочны…" - вот что оставил Пушкин как завет русской классике: через тернии и противоречия прийти к кристальной чистоте религиозного опыта, рождающему чудные строки:

…Сложили множество Божественных молитв;

Но ни одна из них меня не умиляет

Как та, которую священник повторяет

Во дни печальные Великого поста…

Но дай мен зреть мои, о Боже, прегрешенья,

Да брат мой от меня не примет осужденья,

И дух смирения, терпения, любви

И целомудрия мне в сердце оживи.

Не стремясь отождествить все содержание русской классики с идеями православия, учитывая и различие в жизненных позициях писателей, мы бы привели здесь такую аналогию: не становясь в роль служителя церкви, русская классика и без того проповедовала те же христианские ценности, иногда даже ничуть не претендуя на это или намеренно это не подчеркивая. Так в любом прекрасном стихе Пушкина, навеянным любовью к жизни и к людям, надо видеть незримое присутствие заповеди "Да любите друг друга"…

А в самом Новом Завете о подобном сказано, как о язычнике, даже не ведающем Христа, но всей душой служащего христианскому закону: "Не слушатели закона праведны перед Богом, но исполнители закона оправданы будут; // Ибо когда язычники, не имеющие закона, по природе законное делают, то, не имея закона, они сами себе закон: // Они показывают, что дело закона у них написано в сердцах, о чем свидетельствуют совесть их и мысли их…"; "Ибо не тот Иудей, кто таков по наружности, и не то обрезание, которое наружно, на плоти; // Но тот Иудей, кто внутренно таков, и то обрезание, которое в сердце, по духу, а не по букве: ему и похвала не от людей, но от Бога" (Послание к римлянам Св. Апостола Павла, глава 2, стихи 13-29).

Такова и русская классика, внутренне, нелицемерно и не показно воплотившая христианские духовные ценности, чаще всего не называя при этом ни имени Христа, ни имени Церкви: не по наружности, но внутренне воплощено здесь согласие с Богом. Таков путь и откровенно обратившегося к Церкви и Христу Николая Гоголя или Федора Достоевского, но таково же и незримое, но самое истинное присутствие Христа в произведениях Тургенева, Некрасова и завершающего русскую классику – Антона Чехова… И где так тонко будет передано состояние христианской души, как не в "Студенте", "Святою ночью", "Архиерее" А.Чехова, который внешне был далек от церкви?

С другой стороны, описание любого явления в истории должно включать в себя не только чистые, ортодоксальные черты, но и существенные противоречия. Вот и развитие русской классики нельзя описывать исключительно безмятежно: это и неприятно и неверно фактически.

Мы еще подойдем к некоторым парадоксальным чертам классики, когда, например, явления отнюдь не высшие по художественному уровню прочно заняли свое место в ряду классики… Есть и сама энергия воцарения в истории, когда даже при видимых недостатках или противоречиях автор или его произведение прочно займут место в истории, хоть их значение будет несопоставимо с другими в ценностном ряду.

И вот внутри русской классики надо поместить некоторые явления, которые показывают внутренние противоречия в становлении русского слова, которые рано или поздно скажутся и в самом историческом развитии.

Да, мы знаем противоречащие христианству произведения и у Пушкина, и у Лермонтова… Казалось, с приходом Гоголя подобное будет немыслимо… Но и это не так. Атеистические и антихристианские по духу произведения, конечно, не составляют магистрального развития русской классики, а только противоречат ему. Более того, нет ни одного произведения, отвергающего идеи православия, которое бы сравнилось по качеству художественности с теми, что питаются православной традицией…

К авторам, сознательно проповедующим безбожие, из писателей первого ряда можно отнести только А.И.Герцена и Н.Г.Чернышевского. Без этих имен невозможно сколько-нибудь убедительно говорить о русской классике, хотя и очевидно: "Кто виноват?" и "Что делать?" несопоставимы с произведениями пушкинского или толстовского уровня.

Но с такой энергией вошли эти два романа в нашу литературу, такую вызвали полемику внутри самого же художественного творчества, столько писателей стремилось их опровергнуть, что наивно было бы делать вид, будто это какое-то незначительное явление. Особенно у Чернышевского это было просто новаторское художественное построение, обладающее всеми признаками состоявшегося индивидуального стиля. Опыт русской классики был бы совершенно не полон без "Что делать?". Более того, было бы нелепым отказывать этому произведению в ведущих принципах русской классики – гражданственности, критичности, чутком восприятии героев нового времени… Пожалуй, единственное резкое противоречие с классикой – в подчеркнутом неприятии мировоззренческих и этических традиций. Это и очень важно, и одновременно это показывает противоречия именно внутри, а не вне классического пути русской литературы.

Другое дело, что безбожие явно не способно было дать развитие творчества в той же мере, что вера. Не случайно, что, скорее, в литературной критике, а не в художестве сказались нигилистические идеи: таковы яркие, одаренные силой слова и мысли Д.И.Писарев, Н.А.Добролюбов, те же А.И.Герцен и Н.Г.Чернышевский… В литературной критике это явление необычайно яркое. Критика и вообще иногда способна затмить собою литературу – и по силе воздействия на умы, и по яркости своего слова, а порой и содержания. Чаще всего это во вред литературе: так, чуть ли не поныне произведения А.Н.Островского рассматривают через призму статей Добролюбова, совершенно искажающих мир и театр автора "Грозы" и "Бесприданницы"…

…Да, Пушкин скажет: "Дивясь Божественным природы красотам", и тем самым откроет еще один традиционный для русской классики ракурс – воплощение красоты природы, космоса как проявления Бога.

К л а с с и к а е д и н а с р у с с к о й п р и р о д о й…

Для классики золотого века еще не будет свойственно увлекаться зарисовками натуры как таковой, любоваться живой и неживой природой, как будет позднее, например, у С.А.Есенина, Л.М.Леонова, М.М.Пришвина, А.И.Соколова-Микитова, Е. Чарушина и др. писателей 20-го века. От литературы 18-го столетия к Пушкину идет именно обожествленное описание природы, что будет усвоено и в поздней литературе 19-го века.

Когда Пушкин пишет "Роняет лес багряный свой убор" ("19 октября", 1825), "Зимняя дорога", "Зимнее утро" или "Зимний вечер", "Туча", "Осень" и многое другое, то здесь дана именно картина воплощения в природном мире некой высшей гармонии, красоты и значения. Так будет у Ф.И.Тютчева, А.А.Фета позднее… Пушкин обращен к миру природы, вписывая в него и лирические чувства, и даже характеры героев: природа живет и сама по себе, и в сознании, и в деятельности человека:

Октябрь уж наступил – уж роща отряхает

Последние листы с нагих своих ветвей;

Дохнул осенний хлад – дорога промерзает.

Журча еще бежит за мельницу ручей,

Но пруд уже застыл; сосед мой поспешает

В отъезжие поля с охотою своей…

Вот в прозу Пушкина природа еще не проникла так развернуто, наравне с лирикой или "Евгением Онегиным", как это будет позднее у Гоголя и Лермонтова, Тургенева и Чехова… "Летит коршун над самой землей, плавно взмахивая крыльями, и вдруг останавливается в воздухе, точно задумавшись о скуке жизни, потом встряхивает крыльями и стрелою несется над степью, и непонятно, зачем он летает и что ему нужно…" Так напишет Чехов, уже пройдя большую прозаическую школу – прежде всего у Гоголя: "Под тонкими их корнями шныряли куропатки, вытянув свои шеи. Воздух был наполнен тысячью разных птичьих свистов. В небе неподвижно стояли ястребы, распластав свои крылья и неподвижно устремив глаза свои в траву. Крик двигавшейся в стороне тучи диких гусей отдавался Бог знает в каком дальнем озере. Из травы подымалась мерными взмахами чайка и роскошно купалась в синих волнах воздуха"… Так писали наши классики о степи ("Степь" и "Тарас Бульба").

Классика живет, конечно, самыми высокими мотивами и представлениями о человеке и его судьбе, поскольку именно высоким является само представление о Божьем мире. Но прежде всего в классике заложена и полнота жизни, где всему свое место и время: и низкому, и смешному. Вновь повторим: таков и Пушкин! Он может изобразить характеры мелкие и гнусные (как в "Дубровском": Шабашкин и его компания, гости у Троекурова), он может быть предельно ироничен в эпиграммах, затрагивая уродливые или нелепые черты:

Клеветник без дарованья,

Палок ищет он чутьем,

А дневного пропитанья

Ежемесячным враньем…

К л а с с и к а – э т о и п р о с т р а н с т в о с м е х а…

С Пушкина ирония и смех сделались полноправными героями литературы, прежде отнесенные к низким жанрам… Смех не минует ни самого поэта, сказавшего о себе: "Сущая обезьяна лицом, сущий бес в проказах. Таков Пушкин…", ни поэтического поприща как такового:

Характеристики

Список файлов курсовой работы