69095 (611653), страница 3

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 3)

Есть и своя полоса "пост-классической" инерции, когда пора расцвета классики уже пройдена, но внешне литература движется проторенным классикой путем реализма, только с каким-то оттенком оскудения, словно блеск былого уже утрачен, идут более бледные фигуры, завершающие процессию. Это по-своему хорошая и интересная литература, но просто масштаб не тот, обобщения не так значительны, робки и несвободны, ощущение художественной истины сменяется куда менее отчетливым пафосом. Литература словно замерла перед обновленным возвращением к состоянию классики, и верные традиции реализма как бы не дают угаснуть слову под наплывом разрушительных, декадансских явлений. Такова достойная роль И.Бунина, В.Короленко и А.Куприна, но уже идущие рядом М.Горький, В.Маяковский, А.Блок несут признаки наплыва новой энергии в продолжении не собственно реалистической, но единой классической линии.

Наконец нельзя не сказать и такую простую вещь: классика и в своем времени окружена разнородными литературными явлениями, ориентированными на классику, но не достигшими этого уровня. Здесь есть писатели классической школы, но с меньшей глубиной таланта или просто меньшим масштабом творчества. Часто это даже друзья классиков: Баратынский, Веневитинов, Вяземский, Языков… Велик слой литераторов и совсем малозаметных, хоть по-своему интересных. А есть всегда и множество графоманов, литературных трюкачей и забавников… ЛитерТеперь, определив временные рамки классики, рассмотрим некоторые ее содержательные основы как с точки зрения художественности, так и в качестве реальных черт литературной ситуации: образ писателя-классика и его деятельности.

На этом и сосредоточимся... Всякая эпоха создает определенный образ писателя. Это может быть и отрешенный от суетности, бесстрастный наблюдатель жизни. Это может быть эстет, упивающийся красотами чистого искусства. Это может быть пропагандист определенных групповых интересов, служитель власти или какой-либо социальной группы. Может быть авантюрист, стремящийся к вхождению в высшие слои общества или играющий образ своего рода хитроумного шута. В центр литературной деятельности может быть отнесен исключительно денежный расчет, выгодность предприятия. А может быть и смирившийся со своей невостребованностью средней руки литератор, живущий только самим воздухом литературной среды, писательскими встречами, взаимной поддержкой… Литература может служить способом психической разрядки, изживания каких-либо болезненных комплексов личности. Это может быть бескорыстное философствование наедине с собою и листом бумаги… Это может быть и настоящее психическое заболевание, неотрывная тяга к перу при полном невладении словом, непонимании манящего поприща… Вообще не счесть разных обликов, в которые может превращаться писательская деятельность. Порой же мы видим синтез этих разных положений, их совмещение, когда как бы одно не противоречит другому: психическая разрядка может принимать и вид правдоискательства, и пропаганды идей, и даже включаться в способы карьерного продвижения…

Думается, читатель ни в одном из наскоро перечисленных типов не увидел воплощение писателя русской классической традиции.

Лучше всего о характере писателя говорят сами поэтические строки… Так, в русской классике одной из ведущих тем становится именно тема поэта и поэзии. И здесь в Пушкине вновь мы найдем первоисточник, определивший до конца золотого века место литературы и писателя в русской жизни. И пусть главные черты скажутся в самих пушкинских строках.

Для русской классики прежде всего характерно возвышенное и исполненное благодарности отношение к бытию, в котором видится воплощение Божественной гармонии и разума. При этом никогда не будет успокоенной, простоватой идиллии, словно в мире нет противоречий, темных сторон, нет борьбы зла и добра, Бога и дьявола. Поэтому для демонстрации этих свойств можно предложить пушкинское стихотворение "Ангел" (1827), где дана такая ясная картина борьбы двух сил:

В дверях эдема ангел нежный

Главой поникшею сиял,

А демон мрачный и мятежный

Над адской бездною летал.

Дух отрицанья, дух сомненья

На духа чистого взирал

И дар невольный умиленья

Впервые смутно познавал.

"Прости, он рек, тебя я видел,

И ты недаром мне сиял:

Не все я в небе ненавидел,

Не все я в мире презирал".

Кажется, демон здесь показан более ярко и энергично, в нем сильно начало действия, воли, что будет всегда заметно в мотивах русской классики, насыщенных переживаниями человеческого порока, падения. Особенно это ярко у Лермонтова, Достоевского и Щедрина, углубившихся в бездны порока, падения личности… Отрицательный герой не только не вытеснен из круга классики, а наоборот, показан со всей полнотой художественной силы. Возможно, это даже количественно преобладающая сторона русской литературы. Но зло повержено самим присутствием олицетворенного добра…

В этих стихах Пушкина есть отчетливая перекличка с более ранним стихотворением – "Демон" (1823), где дьявол видится средоточием отрицания в мире красоты и значения: "И ничего во всей природе // Благословить он не хотел". Теперь само отрицание пошатнулось, теперь жизнь принята уже как великое, Божие творение. И если таков сам поверженный демон, то как же свойственно человеку любить жизнь и никогда не отворачиваться от любых ее проявлений, несмотря на периоды сомнений и поражений:

О нет, мне жизнь не надоела,

Я жить люблю, я жить хочу,

Душа не вовсе охладела,

Утратя молодость свою, -

так звучат одни из последних написанных Пушкиным строк, часть его поэтического завещания – из стихов 1836 года…

Так что русская классика живет этим мотивом веры в прекрасное, в смысл и значение бытия. К л а с с и к а глубоко г у м а н и с т и ч н а. Здесь и православные корни ее духовного содержания.

Любовь к жизни, любовь к человеку становятся не просто утверждением, а открывают самое напряженное поле борьбы: Раскольникову, как чудо, неожиданно. после упорствования в нелепых и грязных мыслях, явится это чувство… Так же и Пьер Безухов вдруг среди мерзостей французского плена обнаружит источник любви к жизни - в словах убогого солдата Каратаева… Так на последнем издыхании проклинает свою непотребную жизнь Иудушка Головлев… Демон – повержен…

Поэт становится носителем истины о мире, раскрытой через высшее озарение, через слово Божие. В этом смысл пушкинского "Пророка", где что ни строка, то набросок судьбы поэта:

Духовной жаждою томим,

В пустыне мрачной я влачился, -

таково непросветленное, обыденное состояние человека в этом мире… Но откровение истины преображает всю личность, которой теперь открыт космос, большой Божий мир:

И внял я неба содроганье,

И горний ангелов полет,

И гад морских подводный ход,

И дольней лозы прозябанье.

Да, стих этот звучит подчеркнуто торжественно и величаво, но тому соответствует величие смысла: нам открыто и небо, и долы, и морские пучины, нам открыт весь большой мир в пространстве и во времени… В этом познании бытия – открытие пути человека, залог смысла его жизни. Но поэтом его делает не только это широчайшее восприятие бытия, а пророческое обращение к людям: само состояние любования и познания мира еще не соответствует назначению поэта, поэтому:

"Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей,

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей" -

и нуждаются ли эти чеканные строки в прозаическом пересказе? Здесь заложено кредо русской классики: обретение истины о великом мироздании и обращение с нею к людям.

К л а с с и к а – к о с м и ч н а, к л а с с и к а - н а р о д н а…

Да, для русской классики не будет свойственна поза эстета, замкнувшегося на своих переживаниях, плетущего свой непроницаемый узор прекрасного… Русская классика стремится принять мир во всей его широте и вернуть людям ясный, просветленный, пусть часто и горький опыт познания.

Таково, конечно, не только поэтическое в узком значении этого слова (стихотворное), но и прозаическое развитие нашей литературы. Пророческое слово, обжигающий Божественный глагол несет плеяда русских классиков – от Грибоедова и Пушкина до самого Чехова. И словно нет никакой преграды для русского гения: он перевоплощается то в Петра Великого, то в Моцарта, то в Наполеона, то в великого бунтовщика Пугачева… Классика словно раскроет нам всю Россию: от великих до самых ничтожных ее обитателей: Чичиковы и Беликовы, Молчалины и Иудушки, Ионычи и Тарантьевы – вот кто составляет самую толщу населения… Классика, как энциклопедия, соберет все на свои страницы… И всю великую "русскую географию", по слову Тютчева: от столиц до самых глухих захолустий. А поездка последнего русского классика Антона Чехова на Сахалин – это символическое освоение классикой буквально всего русского пространства – от западных границ до сахалинской оконечности… А таковым же было и кругосветное путешествие Ивана Гончарова: русская классика и наяву стремится к всемирности… Чуть ли не каждое путешествие русского писателя становилось страницами книги.

О сосредоточенности только на переживаниях индивидуального, обособленного бытия Пушкин скажет исключительно с иронией – еще в ранних своих стихах:

Мне Богом было Я, любви предметом – Я,

В Я заключалися и братья, и друзья,

Лишь Я был мой и царь, и демон-обладатель.

А что всего тошней, лишь Я был мой читатель (1814).

И подлинный поэт часто показан сродни эху, откликающемуся на все проявления бытия, живущему только в диалоге с миром: таково известное стихотворение "Эхо" (1830), а в раннем послании Н.Я.Плюсковой Пушкин даст такую весомую поэтическую формулировку: "И неподкупный голос мой // Был эхо русского народа" (1818). И только народность будет оправданием творчества в сознании русского писателя.

Вот и позднейшая литература раскроет с глубоким отвращением жизнь замкнувшегося человека из подполья или из мертвого дома (Ф.Достоевский), но покажет, что в полную силу человек раскрывается на свежем воздухе (возрождение Раскольникова), в единстве с людьми, с народом. Таким будет путь любимых героев Л.Толстого… Великой трагедией веет от слов тургеневского Базарова: "Я нужен России… Нет, видно, не нужен…"

Г е р о й р у с с к о й к л а с с и к и – нужный России…

Но поэт далек от заискивания перед мнением людей, далек и от невзыскательного воспевания сильных мира сего. Более того, он словно заведомо обречен на трагедию непонимания и несогласия с непросветленной массой людской… Но не таково ли было и поприще самого Иисуса Христа, не понятого и даже казнимого грубой, непросвещенной толпой? Поэтому естественным будет совмещение мотивов народности с самой строгой взыскательностью и критикой в нашей литературе.

Я говорил пред хладною толпой

Языком истины свободной,

Но для толпы ничтожной и глухой

Смешон глас сердца благородный… (В.Ф.Раевскому, 1822)

Да, здесь есть пережитая мука непонимания, но как высоко звучит само толкование свободы: это вовсе не своеволие и независимость, самолюбование и гордость, нет, свобода для Пушкина, а вслед за ним и во всей русской классике понимается как истина: так воплощается глубокий евангельский мотив, состоящий в том, что свободна лишь истина и нет свободы в потакании своему самолюбию и тем более капризам и утехам...

К л а с с и к а – г л у б о к о к р и т и ч н а…

Народолюбие и служение народу тоже не носят оттенок бессмысленного поклонения кумиру: критическое отношение всегда выражено предельно ярко и заведомо несет в себе исцеление от пороков, а не презрение даже там, где сказано:

Паситесь, мирные народы,

Вас не разбудит чести клич.

К чему стадам дары свободы?

Их должно резать или стричь.

Наследство их из рода в роды

Ярмо с гремушками да бич.

("Свободы сеятель пустынный…", 1823)

Само это ранящее обращение уже содержит в себе зародыш веры в пробуждение заблудших стад, чье позорное состояние может быть преодолено бичующим словом, беспощадным к злу: "Всю вашу сволочь буду // Я мучить казнию стыда", - говорил Пушкин прежде…

Классика продолжила одно из плодотворных направлений 18-го века – сатиру. От Крылова к Чехову сатира все расширяет и углубляет свои достижения. Подлежат смеху какие-то частные нелепицы, но уже Пушкин дал размах сатире – вплоть до осуждения царей и верховных деятелей церкви! Грибоедов показал, как сатирическое обобщение может охватывать целую картину времени, а не частности… Гоголь совместил тончайший смех с горечью, доводящей до слез и – православной проповедью! Элементы сатиры есть у каждого русского классика… И вот Чехов заканчивает эту плеяду ощущением такой безысходности, словно уже нет достойного для сатиры предмета, а комическое его мало кому понятно и так переплетено с трагическим…

Характеристики

Список файлов курсовой работы