72982 (589254), страница 5

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 5)

Как видим, высказывания о крестьянстве в ранних произве­дениях Гончарова обильны и очень благожелательны; они хорошо подготовили Гончарова к социально-бытовым картинам крепост­ной Малиновки.

В «Обрыве» Гончаровым создан целый ряд портретов и ха­рактеристик крепостных слуг, и это в совокупности своей слагает комплексный образ многолюдной помещичьей, усадебной дворни, т. е. того же крепостного «народа».

Вот подробно охарактеризован Егорка, лакей Райского, герой людской, девичьей и всей дворни, щеголь, гитарист, озорник, наглый, циничный, распущенный. О нем Гончаров пишет: «Он своего дела, которого, собственно, и не было, не делал... главное его призвание и страсть — дразнить дворовых девок, трепать их, делать им всякие штуки». У двери в комнату Райского он проде­лал щель, чтобы подсматривать, чем занят барин, и зазывал к этим наблюдениям дворовых девок. В образе Егорки читатель воспринимал черты развращенного барского лакея, знакомые по произведениям Тургенева.

В какой грубости нравов жила дворня Малиновки, читатель узнает из рассказанного Гончаровым эпизода с тяжелобольным дворовым Мотькой: «До Райского и Марфиньки долетел грубый говор, грубый смех...

— А что, Мотька: ведь ты скоро умрешь! — говорил не то Егорка, не то Васька.

— Полно тебе, не греши! — унимал его задумчивый и набож­ный Яков.

— Право, ребята, помяните мое слово, — продолжал первый голос, — у кого грудь ввалилась, волосы из дымчатых сделались красными, глаза ушли в лоб, — тот беспременно умрет... Про­щай, Мотинька: мы тебе гробок сколотим да поленцо в голову положим...

— Нет, погоди: я тебя еще вздую... — отозвался голос, должно быть, Мотьки.

— На ладан дышишь, а задоришься! Поцелуйте его, Матрена Фаддеевна: вон он какой красавец: лучше покойника не най­дешь. .. И пятна желтые на щеках: прощай, Мотя...

— Полно бога гневить! — строго унимал Яков. Девки тоже вступились за больного и напали на озорника».

Характеристика распущенных нравов помещичьей многолюд­ной дворни, не занятой производительным трудом, восполняется в «Обрыве» образом Марины, «фрейлины» Веры. С заметным пре­увеличением Гончаров говорит о ее бесконечных любовных похо­ждениях, но, верный реалистической правдивости, он восполняет и исправляет свои зарисовки содержательными, ценными чер­тами. Оказывается, что Марина — разносторонне одаренный чело­век. «В дворню из деревни была взята Марина девчонкой шест­надцати лет. Проворством и способностями она превзошла всех и каждого и превзошла ожидания Бабушки. Не было дела, кото­рого бы она не разумела; где другому надо час, ей не нужно и пяти минут. Другой только еще выслушает приказание, почешет голову, спину, а она уж на другом конце двора, уж сделала дело, и всегда отлично, и воротилась. Позовут ли ее одеть барышень, гладить, сбегать куда-нибудь, убрать, приготовить, купить, па кухне ли помочь; в нее всю как будто вложена какая-то молния, рукам дана цепкость, глазу верность... Она вечно двигалась, делала что-нибудь... И чиста она была на руку: ничего не ста­щит, не спрячет, не присвоит, не корыстна и не жадна... Та­тьяна Марковна не знала ей цены...»[18,170].

Итак, перед нами образ щедро одаренного природой человека. И если бы барыня Бережкова, которая «не знала цены» Марине, посмотрела на нее не как на «крещеную собственность», а как на полноправного и равноправного человека, Марина, даже в условиях крепостной России, могла бы подняться на уровень творческого труда, как это и случалось в те времена с крепост­ными актерами, живописцами, музыкантами, техниками. (Этого не случилось. Хуже того, Марина попала в такие тягостные бытовые условия, которые возмущают современного советского читателя и о которых автор, Гончаров, говорит с объективным спокойствием. Мариной увлекся пожилой крепостной Савелий, управлявший у Бережковой всеми делами но имению. Когда Савелий, полюбив Марину, женился на ней, она и «не думала меняться... Не прошло двух недель, как Савелий застал у себя в гостях гарнизонного унтер-офицера...». Савелий взял вожжи и «начал отвешивать медленные, но тяжелые удары по чему ни попало». «Дворня с ужасом внимала этому истязанию... Но этот урок не повел ни к чему. Марина была все та же, опять претерпевала истязание и бежала к барыне или ускользала от мужа и пряталась дня три на чердаках, по сараям, пока не проходил первый пыл». Савелий «падал духом, молился богу, сидел молча, как бирюк, у себя в клетушке...». «Сгинуть бы ей проклятой!»—мрачно говорил он. При встрече с Райским он просит отправить Марину в поли­цию, или хоть в Сибирь сослать, «в рабочий дом», или плетьми ее высечь. Характерно это перечисле­ние: отправить в полицию, в Сибирь сослать, «исправительное» учреждение — рабочий дом, плетьми высечь. Напомним, что помещики по закону (подтвержденному правительством не­однократно) имели право без суда и следствия ссылать в Сибирь провинившихся крепостных. Гончаров подробно рассказывает о семейной драме Савелия и Марины. Драма осложнялась тем, что Савелий, при всем озлоблении, непреодолимо любил Марину, дарил ей гостинцы, не жалел средств на наряды. Побои довели Марину до тяжелого заболевания, и тогда же Савелий отвез ее в городскую больницу. Характерно отношение к семейной неуря­дице Савелия со стороны барыни, Татьяны Марковны. После од­ного дикого избиения Марины, когда та прибежала жаловаться помещице, Бережкова сказала присутствовавшему при этом Рай­скому: «Вот посмотри, каково ее муж отделал!.. А за дело, него­дяйка, за дело!». Опасаясь уголовного исхода, Татьяна Марковна готова была сослать Марину в дальнюю деревню.

Гончаров с уважением и приязнью относится к бабушке Бережковой, но не скрывает ее жестокого, «деспотического» хозяй­ствования. Оно проявлялось многообразно.

Вот характеристика крепостной девочки Пашутки, исполняв­шей при Бережковой роль казачка. «Обязанность ее, когда Татьяна Марковна сидела в своей комнате, стоять плотно при­жавшись в уголке у двери и вязать чулок, держа клубок под­мышкой, но стоять смирно, не шевелясь, чуть дыша, и по возмож­ности не спуская с барыни глаз, чтоб тотчас броситься, если барыня укажет ей пальцем, подать платок, затворить или отво­рить дверь, или велит позвать кого-нибудь». «Ей стригут волосы коротко и одевают в платье, сделанное из старой юбки, но так, что не разберешь, задом или наперед сидело оно на ней; ноги 'обуты в большие не по летам башмаки». Только когда барыня уезжала в город, Пашутка решалась покинуть свой пост в углу комнаты и осмеливалась поиграть с котом Серко. Из носовых платков она «свивала подобие кукол и даже углем помечала, где быть глазам, где носу». Не пишет Гончаров, чтобы строгая ба­рыня когда-нибудь приласкала девочку-казачка или дала ей что-нибудь сладенькое. Только добродушный Райский, заходя к Та­тьяне Марковне, то ласково погладит Пашутку, то даст ей яблоко. Кот Серко да подобие самодельной куклы — вот все, чем распо­лагала девочка-казачок в своей крепостной неволе. Она оторвана от забав дворовой детворы. О школе и помину нет. Гончаров еще добавляет: «Такие девочки не переводились у Бережковой. Если девочка вырастала, ее употребляли на другую, серьезную работу, а на ее место брали из деревни другую (т. е. отнимали у семьи,) на побегушки, для маленьких приказаний»[6,90]

Около кабинета барышни рядом с девочкой Пашуткой, несла свою крепостную службу старая женщина Василиса. Ей теперь уже под семьдесят лет, а взята она была на службу (горничной) молодой девушкой. И вот с тех пор и до старости она словно при­кована к работе в барском доме. Теперь она экономка, пользуется доверенностью и благосклонностью барыни, но личной жизни у нее нет, нет связи ни с семьей, пи с односельчанами, ни с двор­ней. В свободные минуты она сидит на высоком стуле и без­участно смотрит в окно—неподалеку от маленькой Пашутки, торчащей в углу.

Василиса «не то что полная, а рыхлая», разбухшая «от веч­ного сидения в комнате женщина», молчаливая, но вечно что-то шепчущая, «со впалыми глазами». Она «неохотно расставалась со своим стулом и, подав барыне кофе, убравши ее платья в шкаф, спешила на стул, за свой чулок, глядеть задумчиво в окно на дрова, на кур и шептать. Из дома выходить для нее было нака­занием; только в церковь ходила она, и то, стараясь робко, как-то стыдливо пройти через улицу, как будто боялась людских глаз... Когда кто приходил посторонний в дом, она никогда не могла потом сказать, кто приходил. Ни имени, ни фамилии приходив­шего она передать никогда не могла...». В этом одиноком, отъ­единенном существовании, на протяжении десятилетий, живой че­ловек словно костенел и замирал.

В «Обрыве» бытописатель, реалист и гуманист создал еще более мрачный образ, лаконичную, но сильную характеристику крепостной Улиты. Эта женщина «была каким-то гномом: она гнездилась вечно в подземельном царстве, в погребах и подвалах, так что сама вся пропиталась подвальной сыростью. Платье ее было влажно, нос и щеки постоянно озябшие, волосы всклочены и покрыты беспорядочно смятым бумажным платком. Около пояса грязный фартук, рукава засучены. Ее всегда увидишь, что она или возникает, как из могилы, из погреба, с кринкой, горшком, корытцем, или с полдюжиной бутылок между пальцами в обеих руках, или опускается вниз, в подвалы и погреба, прятать про­визию, вино, фрукты и зелень. На солнышке ее почти не видать, и все она таится во мгле своих холодильников: видно в глубине подвала только ее лицо с синевато-красным румянцем, все про­чее сливается с мраком домашних пещер». С родными, жившими близко в деревне, она не встречалась месяцами. В праздники весь дом смотрел нарядно, лишь Улита в эти дни погружалась в холодильники еще глубже, не успевая переодеться, чтобы не быть непохожею на вчерашнюю или завтрашнюю Улиту. Так человек терял связь с людьми, с обществом. Подземельное цар­ство, подвальная сырость, тьма, холодильники, пещеры, наконец, могила — вот куда загнали человека, утратившего человеческий образ.

Как стало очевидно из вышеизложенного в главах о Мали­новке Гончаров создал ряд портретов-характеристик, исполнен­ных мастерски. Таковы, например, характеристики Марины, Пашутки; образы Василисы и особенно Улиты в их обобщенной характеристике получают черты трагизма. Создание таких обра­зов — большая, бесспорная заслуга романиста. Но не единствен­ная!

Сказанным выше не исчерпывается все, что написано Гонча­ровым в «Обрыве» о крепостных. К тому, что сказано о малиновской дворне, присоединяется характеристика лекарки из город­ской слободы; невежественная Меланхолиха, с ведома барыни Бережковой, лечила дворню Малиновки и часто калечила своих пациентов.

Вот еще один эпизод. Гуляя по городу, Райский «набрел на постройку дома, на кучу щенок, стружек, бревен и на кружок расположившихся около огромной деревянной чашки плотников. Большой каравай хлеба, накрошенный в квас лук, да кусок крас­новатой соленой рыбы — был весь обед. Мужики сидели смирно и молча, по очереди опускали ложки в чашку и опять клали их, жевали не торопясь, но смеялись и не болтали за обедом, а при­лежно, и будто набожно, исполняли трудную работу. Райскому хотелось нарисовать эту группу усталых, серьезных, буро-жел­тых лиц, эти черствые, загорелые руки, с негну­щимися пальцами, крепко вросшими, будто железными ногтями, эти широко и мерно растворяющиеся рты и медленно жующие уста, и этот — поглощающий хлеб и кашу — голод. Да, голод, а не аппетит: у мужиков не бывает аппетита. Аппетит вырабатывается праздностью, моционом и негой, голод — временем и тяжкой ра­ботой». Следует в полную меру оценить ту «изобразительность», с какой нарисована эта жанровая картина. Здесь словесное искусство Гончарова идет плечо в плечо с крестьянским жанром у лучших передвижников. И опять скажу, что здесь обнаружилось не только живописное мастерство Гонча­рова, но и его гуманная мысль. Городских плотников Гончаров настойчиво называет тоже мужиками. Он, наверно, прав, по­скольку и деревенские мужики отправлялись в отхожие про­мыслы. Как и плотников, Гончаров мужиками называет крепост­ных лесовода-барина Тушина, занятых работами по лесному хозяйству, сплаву леса на плотах, перевозке лесных материалов к заграничному транспорту. В генеалогии Райского, имевшейся в первой редакции романа и потом изъятой, упоминается кре­постной гарем. В эпизоде с «грехом» Бабушки тоже упоминается крепостной гарем у графа.

Отдельные образы исполнены в целостном идейно-компози­ционном замысле. Из них слагается собирательный, комплексный социальный образ Малиновки, помещичьей усадьбы, крепостного гнезда. Тургенев, враждебно настроенный против «Обрыва», пи­сал Анненкову (январь 1869 г.), еще не дочитав романа до конца: «... отдыхаешь, как попадешь в дом к Татьяне Марковне и в уездный город... Там есть вещи хорошие...». В. П. Боткин, тоже не одобрявший «Обрыва», писал Фету (июнь 1869 г.):

«А между тем, однако ж, какой талант, какая изобразительность описании!»[3,56].

Талант и «изобразительность», а также давние и настойчивые размышления о судьбах русского крестьянства помогли Гонча­рову охватить обобщающей социально-исторической мыслью еди­ничные и дробные явления крепостной Малиновки, типизировать их. И читатель легко связывает их с той многозначительной фор­мулой, какою автор определяет образ самой помещицы Бережковой. Она «любила повелевать, распоряжаться, действовать». Она управляла имениями, «как маленьким царством, мудро, эконо­мично, кропотливо, по деспотически и на феодальных началах»[3,58].

Свяжет читатель образ крепостной Малиновки и с речью Рай­ского, обращенной к большой петербургской барыне Беловодовой. Противопоставляя паразитический быт помещиков тяжкому труду и бедственной жизни крепостного крестьянства, Райский говорит Беловодовой: «А если бы вы знали, что там, в зной, жнет бере­менная баба... Да, а ребятишек бросила дома — они ползают с курами, поросятами, и если нет какой-нибудь дряхлой бабушки дома, то жизнь их каждую минуту висит на волоске: от злой со­баки, от проезжей телеги, от дождевой лужи... А муж ее бьется тут же, в бороздах на пашне, или тянется с обозом в трескучий мороз, чтобы добыть хлеба, буквально хлеба — утолить голод с семьей, и между прочим внести в контору пять или десять руб­лей, которые потом приносят вам на подносе... Вы этого не знаете: „вам дела нет", говорите вы...»[5,102].

Мысли о бедственном положении крестьян не раз занимали Райского. В своих дилетантских живописных этюдах он пытался изобразить эту жизнь. «Глядел и на ту картину, которую до того верно нарисовал Беловодовой, что она, по ее словам, дурно спала ночь": На тупую задумчивость мужика, на грубую и тяжелую его работу — как он тянет ременную лямку, таща барку, или, затерявшись в бороздах нивы, шагает медленно, весь в поту, будто несет на руках и соху и лошадь вместе — или как бере­менная баба, спаленная зноем, возится с серпом во ржи»[5,89]. Все это напоминает читателю крестьянскую тематику Некрасова и художников-передвижников, в частности «Бурлаков» Репина.

Вывод к второй главе

Итак, вторжение капитализма в русскую жизнь влекло за собой не только перегруппировку общественных классов, но и глубокое изменение всей национальной психологии. Капи­тализм не только не отрицал барство, он отрицал и архаи­ческую технику крепостного хозяйства, а вместе с ней и архаическую патриархальную психику русского человека всех классов и всех состояний. Он вступал в русскую жизнь с новой техникой, с машиной и паром, которые по­вышали темп общественной жизни, требовали и культиви­ровали во всяком человеке подвижность, предприимчи­вость, знание. Ритмический и быстрый стук паровой маши­ны разрушал сонливую и вялую жизнь натуральной Руси, повышал напряжение труда и энергии, ускорял передвиже­ние вещей и людей, сокращал расстояние, сближал дерев­ню с городом, города и страны друг с другом. Новый по­рядок вещей требовал и нового человека, умеющего счи­тать время минутами и секундами, быстрого на подъем, способного соразмерить скорость своих движений с темпом машины, знающего, что за пределами его города находится не тридесятое царство, понимающего, что такое давление пара и что такое рычаг. Человек, не обладавший этим ка­чеством и сохранявший патриархальный склад психики, приспособленный к медлительному ритму докапиталистиче­ского хозяйства, становился отсталым человеком. И таких отсталых людей было много во всех классах общества. Бы­ли они и среди крепостных крестьян, и среди помещиков, и среди горожан. Обломов и является как раз таким отста­лым человеком, и притом, несомненно, городского проис­хождения. Его характер—плод столкновения патриархаль­ного города с городом капиталистическим. Вся его жизнь укладывается между двух граней: Обломовской—старо­модной, но богатой усадьбой патриархального дореформен­ного города и Петербургом—проводником новых веяний капиталистической жизни.

Характеристики

Список файлов ВКР