72854 (589246), страница 6

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 6)

Бунин предъявляет суровый счет не только революционерам, но и самому русскому народу; тут он действительно резок, несентиментален, как не были сентиментальны его дореволюционные повести «Суходол» и «Деревня». «Нет никого материальней нашего народа. Все сады срубят. Даже едя и пья, не преследуют вкуса – лишь бы нажраться… А как, в сущности, не терпят власти, принуждения! Попробуй-ка введи обязательное обучение! С револьвером у виска надо ими править… Злой народ! Участвовать в общественной жизни, в управлении государством – не могут, не хотят за всю историю» ⁸⁵ – отмечает он осенью 1917-го. «Злой» не потому, что русский; «злой» – значит таково его состояние в данный момент. Бунин негодует на народ не потому, что презирает его, а потому что хорошо знает его созидательные духовные потенции, понимает, что никакое «всемирное бюро по устроению человеческого счастья» (по мнению писателя совершенно реальное) не способно разорить великую державу, если сам народ этого не позволит. «Народ болеет. Не от природы болен, а именно сейчас болеет... Все это всегда бывало, и народный организм все это преодолел бы в другое время. А вот преодолеет ли теперь?»

Бунин считает основой русского народа мужика, который сохранил еще некоторый разум, стыд. Русский крестьянин возмущен распущенностью и понимает, что все идет от слабости власти. Простой мужик делает вывод, что «теперь народ, как скотина без пастуха, все перегадит и самого себя погубит».⁸⁶ Народ, ослабленный физически и морально, надеется на то, что «немец придет, наведет порядок». Бунин отмечает одну из основных черт русского характера – надежда на кого угодно, только не на себя.

На вопрос «кто виноват?» Бунин отвечает: «Народ». И при этом большую вину за происходящее возлагает на интеллигенцию. Бунин совершенно исторически точно определил, что она во все времена провоцировала народ на баррикады, а сама оказывалась неспособной организовать новую жизнь. Бунин упрекает прежде всего интеллигенцию в том, что она за «человечеством» и «народом» не видела отдельного человека. Даже помощь голодающим происходила «театрально», «литературно», только ради того, чтобы «лишний раз лягнуть правительство». «Страшно сказать, – записывает 20 апреля 1918 года Бунин, – но правда: не будь народных бедствий, тысячи интеллигентов были бы прямо несчастнейшие люди. Как же тогда заседать, протестовать, о чем писать и кричать? А без этого и жизнь не в жизнь» ⁸⁷. А в 1918 году он заявлял: «Не народ начал революцию, а вы. Народу было совершенно наплевать на все, чего мы хотели, чем были недовольны. Не врите на народ – ему ваши ответственные министерства, замены Щегловитых Малянтовичами и отмены всяческих цензур были нужны, как летошний снег, и он это доказал твердо и жестоко, сбросивши к черту временное правительство, и Учредительное собрание и “все, за что погибали поколения лучших российских людей”, как вы выражаетесь...» ⁸⁸ Интеллигенция могла бы подписаться под словами А. И. Герцена: «Я ничего не сделал, ибо всегда хотел сделать больше обыкновенного» ⁸⁹.

Знаменитейшая традиция русской литературы чувства добрые лирой пробуждать попрана, поэзия стала служить низменным чувствам: «Новая литературная низость, ниже которой, кажется, падать уже некуда, открылась в кабаке «Музыкальная табакерка» – сидят спекулянты, шулеры, публичные девки, лопают пирожки по сту целковых штука, пьют ханжу из чайников, а поэты и беллетристы (Алешка Толстой, Брюсов и т. д.) читают им свои и чужие произведения, выбирая наиболее похабные» ⁹⁰. Писатель считает это одной из причин развращения общества: «Все, что было темного, наглого, противоестественного… в литературе за последние двадцать лет – не то же ли, что теперь в общественной жизни?» ⁹¹

Автор «Окаянных дней» замечает, как с приходом Советской власти рушится создаваемое веками: «почта русская кончилась летом 17 года, с тех пор, как у нас впервые, на европейский лад, появился министр почт и телеграфов. Тогда же появился министр труда – и тогда же Россия бросила работать» ⁹². В силу народной оторопи на всем пространстве России вдруг оборвалась громадная, веками налаженная жизнь и воцарились «беспричинная праздность, противоестественная свобода от всего, чем живо человеческое общество» ⁹³. Народ перестал растить. хлеб и строить дома, вместо нормальной человеческой жизни началась «сумасшедшая по своей бестолковости и горячке имитация какого-то будто бы нового строя: пошли совещания, заседания, митинги, полились декреты, залился трезвоном «прямой провод», и все устремились командовать. Улицы заполнились неработающими рабочими, гуляющей прислугой и всякими ярыгами, торговавшими с лотков и папиросами, и красными бантами, и похабными карточками, и сластями...». Народ стал подобен «скотине без пастуха, все перегадит и себя погубит».⁹⁴

Бунин подмечает в поведении людей изменчивость в отношении к труду. «Как злобно, неохотно отворял нам дверь швейцар!» ⁹⁵ Слуга брата Юлия, Андрей, прослуживший у него около 20 лет, «служит еще аккуратно, но, видно, уже через силу, не может глядеть на нас, уклоняется от разговоров с нами, весь внутренно дрожит от злобы, когда же не выдерживает молчанья, отрывисто несет какую-то загадочную чепуху».⁹⁶ И.Бунин приходит к выводу, что народ не был готов к роли созидателя новой жизни. Причину этого они видят в истоках русского национального характера.

Взгляд Бунина на русский национальный характер обусловлен «двойной» природой русского человека: европейско-азиатской. В «Окаянных днях» писатель определит эту двойственность так: «Есть два типа в народе. В одном преобладает Русь, в другом – Чудь, Меря. Но и в том и другом есть страшная переменчивость настроений, обликов, «шаткость», как говорили в старину. Народ сам сказал про себя: «из нас, как из древа, – и дубина, и икона», – в зависимости от обстоятельств, от того, кто это древо обрабатывает: Сергий Радонежский или Емелька Пугачев...» ⁹⁷ Древнюю Киевскую Русь Бунин оплакивал и любил до самозабвения, азиатчину ненавидел. «…азиатчина и... пыль засасывает Русь».⁹⁸ Иван Алексеевич стремится осмыслить духовные законы, по которым жила Россия много веков.

Бунин пытается ответить на вопрос, что же такое случилось? «Пришло человек 600 каких-то кривоногих мальчишек во главе с кучкой каторжников и жуликов, кои взяли в полон миллионный, богатейший город. Все помертвели от страха...» ⁹⁹

Страх сковал многих людей, потому что к управлению страной пришли вчерашние кухарки, внешний вид которых наводит тоску по вчерашним прекрасным лицам, столь дорогим Бунину. Вот выступает известный оратор, и Бунин с отвращением разглядывает его слушателей: «Весь день праздно стоящий с подсолнухами в кулаке, весь день механически жрущий эти подсолнухи дезертир. Шинель внакидку, картуз на затылок. Широкий, коротконогий. Спокойно-нахален, жрет и от времени до времени задает вопросы и не единому ответу не верит, во всем подозревает брехню. И физически больно от отвращения к нему, к его толстым ляжкам в толстом зимнем хаки, к телячьим ресницам, к молоку от нажеванных подсолнухов на молодых, животно-первобытных губах» ¹⁰⁰.

Для Бунина лица красноармейцев, большевиков, сочувствующих им, совершенно разбойничьи: «Римляне ставили на лица своих каторжников клейма. На эти лица ничего не надо ставить, – и без всякого клейма видно» ¹⁰¹. Для Бунина любой революционер есть бандит. В. целом он совершенно точно выхватил действительную проблему русской революции – участие в ней уголовной стихии: «Напустили из тюрем преступников, вот они нами и управляют, а их надо не выпускать, а давно надо было из поганого ружья расстрелять».

Малосимпатичный Бунину новый хозяин страны не требователен к еде, хотя и кричит от коликов в животе после «ужасного горохового хлеба», а если ест колбасу, то «отрывает куски прямо зубами», он требует запретить буржуям ходить в театры, потому что «мы вот не ходим».

Писатель приходит к неожиданному выводу: революция произошла в силу слабости, а не силы народа; она представляет опасность, прежде всего, для самого народа, разлагая его духовно и нравственно.

У него все происходящее рассматривается как течение вечного закона истории, как очередное проявление сущности русской истории, которую сходным образом излагал уже Татищев: «Брат на брата, сыновья против отцов, рабы на господ, друг друга ищут умертвить единого ради корыстолюбия, похоти и власти, ища брат брата достояния лишить, не ведуще, яко премудрый глаголет: ища чужого, о своем в оный день возрыдает...» ¹⁰² И комментарий Бунина: Уроки уже были, но беда в том, что никто не захотел изучить «Российскую историю» Татищева и сегодня «А сколько дурачков убеждено, что в русской истории произошел великий “сдвиг” к чему-то будто бы совершенно новому, доселе небывалому».¹⁰³ Писатель размышлял о сути революции, сопоставляя эти события в разных странах в различное время, и пришел к выводу о том, что они «все одинаковы, все эти революции!» Одинаковы в своем стремлении создать бездну новых административных учреждений, открыть водопад декретов, циркуляров, увеличить число комиссаров – «непременно почему-то комиссаров», – учредить многочисленные комитеты, союзы, партии. От 9 июня Бунин записывает высказывание Наполеона о революции:... «честолюбие породило и погубит революцию. Прекрасным предлогом дурачить толпу остается свобода» ¹⁰⁴. Сравнивая вождей французской революции с российской, Бунин замечает: «Сен-Жюст, Робеспьер, Кутон... Ленин, Троцкий, Дзержинский... Кто подлее, кровожаднее, гаже ? Конечно, все-таки московские. Но и парижские были не плохи» ¹⁰⁵.

Опираясь на примеры истории, Бунин высказывает мысль, что революция не несла в себе чего-то нового, это был очередной бунт, доказывающий «до чего все старо на Руси и сколь она жаждет прежде всего бесформенности».¹⁰⁶ Писатель убежден, что поменялось лишь название очередного бунта.

Таким образом, Бунин видит причину всех бед в незнании истории. Да и нас жизненный опыт убеждает в том, что человек может строить прогнозы, делать серьезные предсказания, если он умеет глубоко проникнуть в предшествующую историю страны, найти в ней вектор развития, тогда он может судить о будущем.

Немаловажное внимание писатель уделяет «царям и попам», знавшим и умевшим предугадать поведение народа.

Невыразимый ужас охватил бы их при виде того ужасного кровавого балагана, в который превращена Россия. «Цари» и «попы» многое могли предчувствовать, зная и помня летописи русской земли, зная переменчивое сердце и шаткий разум своего народа, его слезливость и «свирепство», его необозримые степи, непроходимые леса, непролазные болота, его исторические судьбы,... – знали, словом, все то, от напасти чего, все-таки, спасали его «попы» и «цари»... – все то, что заставило Грозного воскликнуть: «Аз есмь зверь, но над зверьми и царствую!» – все то, что еще слишком мало изменилось до наших дней».¹⁰⁷ Несмотря ни на что именно «цари» и «попы», как утверждает Бунин, заботились о процветании государства и благе народа. Доказательством тому – пророческая фраза Николая Второго, произнесенная им после отречения от престола: «Я берег не самодержавную власть, а Россию. Перемена формы правления не даст счастья народу».¹⁰⁸ И. Бунин обращается к самому началу российской истории, которая так передается летописцем: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет..., придите володейте нами, в нас все зыбкость,...мы и жадны – и нерадивы, способны и на прекрасное, на высокое – и на самое подлое, низменное, обладаем и дьявольской недоверчивостью – и можем быть опутаны нелепейшей, грубейшей ложью, заведены в какую угодно трясину с невероятной легкостью...» ¹⁰⁹ И дальше Бунин прослеживает на протяжении многовековой истории России цепь «великих российских революций»; «удельные вековые смуты», «кровавый хам Разин», «шатание умов и сердец из стороны в сторону, саморазорение, самоистребление, разбой, пожарища, разливанное море разбитых кабаков,...а на утро – тяжелое похмелье и приступы лютой чувствительности, слезы покаяния перед святынями, вчера поруганными, «поклоны» перед Красным Крыльцом отрубленными головами лже-царей и лже-атаманов, – помни, помни это, «самая революционная часть человечества, засевшая в Кремле».¹¹⁰ Бунин не сомневается в том, что народ воспрянет и гнев его обратится против новых хозяев.

На протяжении всей книги И.Бунин проводит мысль о том, что история повторяется и в ней есть определенные устойчивые законы, не учитывать которые нельзя. Его размышления с позиции современности являются пророческими.

Чем дальше, тем больше революция воспринималась Буниным как нечто апокалиптическое, дьявольское. В его публицистике появляется «высокая», библейская лексика, все чаще и чаще он обращается к цитатам из Библии.

Бунин в пору революции выступил охранителем исконных, стародавних устоев. Как трагедию, как воцарение хаоса, слепой стихии, воспринял Бунин события 1917 года. Он часто повторял слова Пушкина о «русском бунте бессмысленном и беспощадном». Современник Бунина Д. Мережковский так обозначил эту позицию в своей книге «Вечные спутники»: «Говорят, что я государев холоп… что я не друг народа. Конечно, я не друг революционной черни, которая выходит на разбой, убийства и поджог. Я ненавижу всякий насильственный переворот: всё насильственное, всякие скачки мне противны. Потому что они противны природе. » Те же мысли высказывает Бунин в своей книге «Окаянные дни». На страницах этой книги показаны люди толпы, к которым он относился по-разному: кого-то жалеет, многих ненавидит. Этот другой непривычный Бунин, он совсем не похож на аристократа, академика, но даже в этих очень злых записях он выступает как художник, оскорблённый не только за себя, но и за Россию. Шкала прежних ценностей была для Бунина незыблемой, самоочевидной: «Подумать только, надо ещё объяснять то тому, то другому, почему именно не пойду служить в какой-нибудь Пролеткульт! Надо ещё доказывать, что нельзя сидеть рядом с чрезвычайкой, где чуть не каждый час кому-нибудь проламывают голову, и просвещать насчет «последних достижений в инструментовке стиха» какому-нибудь хряпе с мокрыми от пота руками! Да порази её проказа до семьдесят седьмого колена, если она даже «антиресуется» стихами!» ¹¹¹

И. Бунина тревожит настоящее и будущее России. Он не приемлет революцию, так как наблюдает картины жестокости, невежества, хамства, которые вызывают в его душе отвращение и ненависть к тем, кто стоял у ее истоков. Безнадежность, пустота долгих дней томит и тяготит писателя. Он осознает свою ненужность в этом новом, чуждом ему мире. «...в мире поголовного хама и зверья, мне ничего не нужно...» ¹¹² – так Бунин определяет свою общественную позицию.

Характеристики

Список файлов ВКР