Диссертация (1101364), страница 24
Текст из файла (страница 24)
«Многоуровневость» и объемность этого образасоздается всепроникающим запахом, исходящим от этой женщины, – онзафиксирован даже в дневнике Ди, который читает Мюллер за считанныемгновения до ее появления («Riechst du’s, Bruder Dee? Der Panther kommt!»,Engel, 57): как будто дневник, а значит – голос предка, предупреждает его онадвигающейся опасности.Показательно, что Асайя изображена как иностранка: черкешенка,грузинка, русская – в разных местах герой определяет ее происхождение поразному,чторасплывчатостьпредставляется,скореесколько-нибудьвсего,определеннойустановкойавторагеографическойнаиликультурной принадлежности героини.
Имплицитно она подразумевается какпосланницаВостока,которыйвхудожественноммиреМайринкасоотносится с потусторонней, мифической реальностью. Все персонажи,связанные с Востоком, обнаруживают мистические или даже магическиеспособности и воспринимаются героем в параметрах «полуреальности»:княгиня вводит Мюллера в гипнотический транс, а о встречах с Липотиным,оказавшимся адептом тибетского ордена дугпа и проводящим Мюллера черезмагические ритуалы, герой всегда вспоминает с сомнением – было ли это восне или наяву.Отправляясь по настоянию «вспомнившей себя» Иоганны на встречу сАсайей Шотокалунгиной герой, погружаясь в душном особняке княгини всостояниеполусна-полуяви,видитеенастоящийоблик.Показываяколлекцию оружия своего отца267, княгиня рассказывает, что «гордостьколлекции», черная статуя «египетского, а скорее всего, греко-понтийскогоизображения львиноголовой Сехмет-Исиды» (Engel, 280) когда-то давнолишилась своего главного атрибута – копья, которое, как она предполагает,267Переход фамильной коллекции – «пугающего сверкающего собрания (…)приспособлений для убийства мужчин» (Engel, 295), – от отца к дочери подчеркиваетсмещение доминанты века: мужское начало уступает женскому.109сейчас принадлежит Мюллеру под видом семейной реликвии – наконечникакопья Хоэла Дата.
Этот родовой артефакт, о котором Мюллер знает толькопо дневникам Ди, был утерян много лет назад, и настойчивое желание дамыего заполучить прочитывается как покушение разрушительного началаженской сущности на мужественность (поскольку любое холодное оружиесимволизирует мужское начало) и на потенциальную цельность героя.
Образмеча появляется и в более раннем романе писателя, «Белый доминиканец»,как мифическая семейная реликвия рода фон Йохеров: состоящий из лезвия ирукоятки и принимающий форму креста, он рассматривается как символцельности, единения противоположностей, а в своем историко-культурномзначении еще и как маркер рыцарской избранности268.В «Ангеле Западного окна», как выясняется с развитием действия,присутствуют на самом деле два наконечника копья: настоящий и копия,которую алхимик, потеряв оригинал, заказал в качестве ножа для вскрытияписем.
На первый взгляд, подобное замещение может рассматриваться какснижение: вместо благородного рыцарского атрибута – канцелярскийаксессуар. Однако если учесть важную для поэтики романов Майринка идеюсакрального приобщения к истине через написанное слово (книги, древниеманускрипты, свитки, старые записи и письма), нож для вскрытия писем, т.е.проникновения к «запечатанному», скрытому знанию, становится маркеромпути познания героя.Финал романа так и не проясняет, который из двух книжаловподлинный – тот, что невидимые адепты ордена вкладывают в рукуумершего Джона Ди как символ освобожденного духа, или тот, которыйИоганна принимает в подарок на руинах замка Эльзбетштейн отполусумасшедшего садовника. Намеренная путаница лишь подчеркиваетдвойственную природу меча в поэтике романа, призванного служить какумерщвлению плоти, так и освобождению духа (подобно копью Лонгина).
В268Барон фон Йохер вспоминает легенду о Зигфриде, чей меч преломился пополам, иникто, кроме самого Зигфрида не мог «восстановить утраченную целостность» (W.D., 67).110этом отношении убийство Иоганной Асайи наконечником копья, которыйона считает ножом для вскрытия писем («Brieföffner», Engel, 320), означает иустранение с пути героя искушений плоти, которые представляет собойкнягиня, и акт милосердия-правосудия – как важнейших компонентовдуховной зрелости, по Майринку, «срабатывающих» только в единстве269.КолебаниеМюллерамеждуИоганнойиАсайейобъясняетсянерешительностью «неоформленного», «големического» героя, оказавшегосямежду полярными аспектами женственности – гармоничным, «солнечным»началом Джейн / Иоганны и изменчивым, «лунным» началом Асайи.
Геройоказывается заложником двух противоположных аспектов Эроса – любви иненависти. Как поясняет ему Асайя, «парадоксальная природа ИсаисЧерной» заключается в том, что «Богиня господствует в царстве иного Эроса,величие и могущество которого неведомы тому, кто не прошел посвященияненавистью» (Engel, 285). Необходимость «падения» героя в безднуразрушительной страсти объясняется логикой пути познания и становления –истинное вознесение к свету возможно лишь после полного нисхождения вбездну: «Кто жаждет вершины, должен спуститься на самое дно, и толькотогда низшее станет высшим» (Engel, 17). Преодолеть же влияние Исаискоторая как «лунная» богиня является «повелительницей человеческойкрови» (Engel, 380), и вернуться на истинный путь становления возможно,лишь «поднявшись над кровью» (Engel, 380), что можно трактовать и какразрыв бесконечной цепи перерождений родовой души героя, и какосвобождение от материальных оков, прорыв в сферу духа.В романах «Зеленый лик», «Белый доминиканец» и «Вальпургиеваночь» нет героинь-антиподов: конфликт созидательных и разрушительных269Возможно, руководствуясь похожими размышлениями, В.
Ю. Крюков настойчивоназывает в своем переводе романа этот кинжал «мизерикордией» («особый кинжал,которым добивали смертельно раненого противника», (IV, 361)). Однако подобныепереводческие дополнения могут ввести лишние коннотации в роман, и без тогоперегруженный многочисленными аллюзиями и отсылками.111импульсов женской сущности происходит в душе единственной «спутницы»героя.В «Зеленом лике» уже само имя героини, Ева, скрывает в себенеоднозначную коннотацию. Имя первой женщины акцентирует архаическоеначалопраматеричеловеческогорода.«Вышедшая»измужчины,«отделенная» от него женщина в Библии рассматривается как его«помощница»270, то есть в определенном смысле зависимая от него. Однакосцена грехопадения (Ева сама вкушает запретный плод и подталкивает на этоАдама) обнажает конфликт предполагаемой пассивности и фактическойактивности женщины, что прослеживается и в романе.
Функция Евы как«спутницы» Фортуната, помогающей ему пройти по «мосту жизни» (Gr.G.,146), предписывает ей скромность и кротость (подобно Мириам или Джейн),но яростное сопротивление традиционно приписываемой роли («Невероятностыдно быть женщиной!», Gr.G., 157) обнаруживает в ней решительность и,парадоксальным образом, мужество.Кроме того, образ Евы в большей степени «заземлен» по сравнению спочти эфемерными возлюбленными из первого и последнего романовписателя. Описание ее внешности в двойном ракурсе: через восприятиеФортуната, ошеломленного ее красотой, и через несобственно-прямую речьгероини, – открывает в ней определенную долю «кокетства». Вопрекипредположению героя, что красота для нее лишь смущающая обуза (Gr.G.,137), Ева явно старается ему понравиться, параллельно отмечая, что пожилойСефарди, возможно, тоже в нее влюблен. Это выдает в ней женственность,которую невозможно скрыть, которой тесно в единичном женском образе икотораястремитсяпереступитьегограницы,чтонаиболееполнораскрывается в VIII главе, повествующей о странствиях и внутреннемстановлении героини.В сомнамбулическом состоянии она пускается в свою «одиссею» поночным,270неспокойным(Быт, 2:18).кварталамгорода,блуждаетполабиринтам112Амстердама, подобно Пернату («Голем»), который в моменты душевногосмятения теряется в лабиринтах Праги.
Преисполненная сознанием своеймиссии, она отважно бросается в неизвестность: «Судьба гонит ее вперед, квысшей цели, которую может достичь женщина, (…), мимо радости исчастья, без отдыха и передышки, и пусть это стоит ей тысячу жизней»(Gr.G., 160). Логическое завершение ее пути как вновь родившейся видитсяавтору в смерти, самопожертвовании во имя любви: «Никакая жертва неказалась ей слишком великой, чтобы тут же, ликуя, не принести ее ради него.Женское чутье подсказывало, что высшее предназначение женщины – всамопожертвовании, но по сравнению с величием ее любви это казалось ейчем-то незначительным, бренным и по-детски смешным» (Gr.G., 158).Однако прежде чем умереть, Ева сполна реализует свой женский потенциал –как созидательный, так и разрушительный.В этой главе основная точка зрения на происходящие события – точказрения Евы, будто в состоянии гипноза следующей за инфернальнымзулусом Узебипю, который затем ее убивает.
Смысл этой сценыусложняется, когда читателю предоставляется взгляд самого зулуса –неожиданно поэтический внутренний монолог одинокого изгнанника, вокругкоторого «чужие белые боги» (Gr.G., 256), тайно пришедшего в церковьСв. Николая проститься с телом Евы. В его своеобразной внутреннейисповеди выясняется, что не он околдовал Еву, но она его, что истиннойжертвой этого страшного, первобытного преступления был он. Как иЛяпондер в «Големе», он должен был убить девушку, чтобы освободитьпредвечное женское начало от материальных оков271. Это подтверждаетсясимволическим жестом зулуса – он обвивает руки покойницы белыможерельем, «составленным из шейных позвонков задушенных царскихналожниц» (Gr.G., 257), в чем, без сомнения, угадывается уже известное по271«Он нежно погладил руку мертвой девушки, и выражение безграничного отчаянияотразилось на его лице: она и не знала, что ради нее он лишился своего бога!» (Gr.G., 255).113роману «Белый доминиканец» «ожерелье Будды» – как знак освобожденногоот плоти духа.Смерть Евы окончательно выявляет таящуюся в ней хтоническуюженственность, связанную с образами древних богинь.
На глазах Узибепюнад ней вершится суд Осириса, и именно в этой сцене – в церкви,предстающей как топос пограничного, открывающего связь с потусторонними вечным, – максимально раскрывается образ женщины вне времени,универсальной праматери. Она вбирает в себя все ключевые для романааллюзии,связанныесветхозаветнойЕвой,христианскимобразомБогородицы, а также древнеегипетской богиней плодородия Исидой,которая, как известно, и послужила прообразом канонического изображенияБогоматери с младенцем272.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
