Диссертация (1101364), страница 20
Текст из файла (страница 20)
Это объясняет то интуитивное доверие, которое Пернатиспытывает к Гиллелю, особенно подчеркнутое в сцене, когда лишившегосячувств героя приносят в дом архивариуса: «В словах Гиллеля звучалдружеский, почти ласковый тон, который вернул мне утраченный покой, и япочувствовал себя защищенным, словно больное дитя, за которымухаживает заботливый отец» (G, 72; курсив – А.Т.). Подобная сценаповторяется практически дословно и в «Белом доминиканце», когда заохваченнымлихорадкойпослемучительнойвнутреннейборьбыХристофором ухаживает фон Йохер: «Он заботливо проводит рукой помоему лбу, и смотрит на меня с любовью и теплотой» (W.D., 166).Еще одной важной чертой, позволяющей видеть в Гиллеле и фонЙохере вариацию одного и того же образа наставника-отца, являетсясоотнесенность этих фигур с источником света, как метафорическим, так ивполне материальным, в чем можно усмотреть главную миссию обоихнаставников – освещать путь становящегося героя.
Барон (Freiherr) фонЙохер – почетный наследный фонарщик, однако за что его предкупожаловали дворянство, маленькому Христофору так и не удается выяснить(W.D., 20). Автор позже поясняет смысл этого титула языковой игрой: « iBdkiiF ihs i » («обремененный не может бытьбароном», W.D., 150). Freiherr – в переводе с немецкого «барон», буквально:90«свободный человек», следовательно, титул барона в данном случаеинтерпретируетсякакобретенныйстатуссвободногочеловека,освобожденного от всего материального и открытого для духовного пути,родовое ремесло которого заключается в том, чтобы нести свет, просвещатьлюдей.
Свет истины, который несут фон Йохеры, как спасительный светориентир, «маяк» во мраке неведения, символически закреплен в ихфамильном гербе изображением посоха, которым фонарщики зажигаютвечером фонари. Аналогичным образом воспринимается тот свет, что несетпоявление Гиллеля в «Големе». Первое отрефлектированное восприятиедействительности находящимся в полузабытьи Пернатом в главе «Явь» –фигураГиллеля,«естественным»,«привычным»движениемрукизажигающего светильники.
В конце этой первой и самой важной встречигероев Гиллель дает Пернату горящую свечу, чтобы он осветил себе путь (G,72), о которой герой впоследствии будет вспоминать в минуты сомнений,каждый раз, когда будет теряться как в лабиринтах Праги, так и в лабиринтахсвоей души (G, 87, 89, 93)Имя Шемайи Гиллеля (Schemajah Hillel) объединяет в несколькоискаженной форме два важных для талмудической традиции имени: Хиллел(Hillel) и Шаммай (Schammai), «на антагонизме суждений которых построенедва ли не весь Талмуд»238. В таком приеме просматривается характерная дляМайринка склонность к выведению «общего знаменателя» противоречивыхучений, взглядов.
Будучи архивариусом при еврейской ратуше, Гиллель ужесвоим родом деятельности предполагает некое «упорядочивание» бытия:прошлого (что подразумевает работа с архивом), настоящего (первое, чтовидит очнувшийся Пернат – как он неспешно расставляет предметы накомоде(G,69)),ивневременного(самГиллельобъясняетсвою«неприметную службу» как ведение «реестра живых и мертвых» (G, 106)).Знание имен «живых и мертвых» предполагает посвященность в тайнуграниц между жизнью и смертью. «Ты явился ко мне в глубоком сне, и я238Винарова Л. Указ. соч.
С.294.91пробудил тебя» (G, 71), – говорит Гиллель Пернату, разъясняя сутьистинного пробуждения, которое знаменует разделение двух троп – «дорогижизни и дороги смерти» (G, 72).В разговоре с Пернатом Гиллель очень часто называет его Енохом. В«Бытии» упоминается два Еноха – сын Каина и сын Иареда. Поскольку в«Големе» не дается более точных отсылок, представляется возможнымпроследить символическую связь с обоими образами, предположив, чтоПернат объединяет собой эти два символических начала.
Енох, как сынКаина, своим именем дает название первому человеческому городу239, чтообнаруживает изначальную греховность города и позволяет рассматриватьстановление Перната как путь от «града земного» (греховного образапражского гетто) к «граду Божьему». Енох как сын Иареда примечателен вбиблейском описании «родословной Адама» тем, что о нем не сказано: «и онумер», но сказано «что Бог взял его» (Быт: 5:24). Возможность такойинтерпретации имени героя предполагает, что в нем заложено бессмертноеначало, которое смог рассмотреть только ясный взгляд Гиллеля.Фигура фон Йохера, наставника Христофора, отмечена печатьюпосвящения уже во внешнем облике: маленькому мальчику сразу бросается вглаза зоб, «чудовищный нарост с левой стороны шеи» (W.D., 21), которыйпоначалу его смущает и даже пугает. В зобе фонарщика можно видеть однуиз вариаций так называемого «ожерелья Будды», о котором Ю.
Н. Стефановпишет: «Так именуется особое костное образование, в результате магическихопераций вырастающее под кожей вокруг шеи у некоторых посвященных.«Ожерелье» это служит своего рода связью между физическим и астральнымтелами человека»240. Иными словами, эта специфическая примета вовнешности фонарщика маркирует его частичную «разрешенность» отземного тела, чему он вызывается обучить своего потомка.239«И познал Каин жену свою; и она зачала и родила Еноха. И построил он город; иназвал город по имени сына своего: Енох» (Быт: 4:17).240Стефанов Ю. Н.
Следы огня: Пиромагия Густава Майринка // Майринк Г. АнгелЗападного окна: Роман / Пер. с нем. В. Крюкова. СПб.: TI co it , 1992. С. 19.92Для Фортуната в «Зеленом лике» двумя ключевыми фигурами на егопути познания становятся Сефарди и Сваммердам как воплощение двухпротивоположных начал: рационального и иррационального, предлагающие,соответственно, две опоры для героя – знание и веру.Доктор Сефарди, ученый, посвятивший всю жизнь науке – изучениютайного знания Каббалы, воплощает собой путь логоса, сулящий ясность,поэтому за ним инстинктивно идут находящиеся на распутье Фортунат, Ева иПфайль. При этом несостоятельность только лишь рационального начала дляпостижения истины обнаруживается в диалоге Сефарди и юродивогоАйдоттера, который объясняет доктору, что истину возможно постичь лишьс «переставленными свечами» в душе, что в каббалистической традицииозначает замещение «Милосердия» «Правосудием» и наоборот241: «С тех пору меня – если можно так сказать – сердце в голове, а мозг в груди» (Gr.G.,200).
Истинный путь пролегает через взаимоподмену знания и веры, эмпатиии рассудочности: аналогичным образом отец Христофора, барон фон Йохер,зная о задуманном его сыном преступлении, не судит, но прощает его.Почтенный доктор Сефарди готов признать ложность своего пути познания:«Он со стыдом вынужден был признать (…), что на самом деле он не знаетничего, и что он должен подписаться под словами полусумасшедшеготорговца шнапсом, сказавшего о духовных переживаниях: «Рассудком этогоне постичь»» (Gr.G., 205), однако до конца романа ему не хватает мужестваизменить этот путь. Тем не менее Майринк оставляет открытой возможностьдуховного перерождения доктора, хотя выносит это уже за пределыповествования: в самом конце романа выясняется, что доктор, изменившисьдо неузнаваемости, уехал в Бразилию, чтобы основать там новое еврейскоегосударство и новый единый язык (Gr.G., 275).241Крюков В. Ю.
Комментарии // Майринк Г. Собрание сочинений: В 4 т. Т. 2: Зеленыйлик. Пер. с нем. В.Крюкова. М.: ТЕРРА – Книжный клуб, 2009. С.552.93В отличие от Сефарди, Ян Сваммердам242 представляет собойвоплощение иррационального, интуитивистского начала. Это образ чудакаученого,пожилогоэнтомологас«полотнянойкромкойстаройгеографической карты» (Gr.G., 72) вместо воротника, всю свою жизньодержимого поисками идеала – зеленого навозного жука (полулегендарногоскарабея, древнеегипетского тотема). Найденный им в итоге скарабейстановится маркировкой его духовной избранности.Примечательно, что интуитивные духовные прозрения главного героя,Фортуната, отмечаются в тексте романа явно нарочитой энтомологическойметафорикой.
Наблюдая, как пасечник пытается поймать улетевшийпчелиный рой, он проводит параллели между целостным образом пчелиногоулья, состоящим из множества разрозненных единиц, и своим собственным«я»: «Разве мое тело – не кишащее скопление живых клеток, (…), которые поунаследованной из глубины веков привычке вращаются вокруг сокровенногоядра?» (Gr.G., 124). Образ пчелиного роя – единства, состоящего измножества, – оказывается наглядной метафорой принципа оформленияобраза самого героя как цельности множественных «осколков».Вторым важным энтомологическим образом в романе становитсябабочка243 – традиционный в большинстве мифологий символ бессмертиядуши244. При прощании с Фортунатом Ева размышляет: «Почему у нас,людей, не так, как у бабочек-однодневок? (…) Годами они ползают по землев обличье червей, готовясь к свадьбе как к священному таинству, – с тем,чтобы один-единственный день насладиться любовью и затем умереть»(Gr.G., 155).
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
