Диссертация (1100655), страница 75
Текст из файла (страница 75)
Tupman and our other friends?’'You have brought the things I wanted?'— Видели вы мисткра Тепмана и остальных наших друзей, Сам?— Вы привезли мне вещи, которые я вам поручил? (ДБ, т. 2, с. 333)— Видели вы мистера Топмена и остальных?— Привезли вы вещи? (МШ, с. 515)Только В. Ранцов выбирает русское патриархальное «ты» (из всех трех переводчиковон наиболее склонен к «осваивающему» типу передачи этикетных форм):— Виделся ты с мистером Топменом и другими моими приятиелями?— Принес ты все, что мне нужно? (ВР, т. 2, с. 231)В сцене, где Пиквик окликает рыжего огородника, особенно заметен сдвиг в сторонуочуждающей манеры.A red-headed man was working in the garden; and to him Mr.
Pickwick called lustily, 'Hollothere!'The red-headed man raised his body, shaded his eyes with his hand, and stared, long and coolly,at Mr. Pickwick and his companions.'Hollo there!' repeated Mr. Pickwick.315'Hollo!' was the red-headed man's reply.Во-первых, все переводчики вместо национально окрашенных «мужик», «детина»,встречавшихся в прежних переводах, выбирают нейтральные синонимы — «парень»,«мужчина». Во-вторых, из трех переводчиков только один — анонимный переводчиксуворинского издательства — выбирает обращение на «ты», но и в уста рыжегоогородника вкладывает насмешливое «Эй, ты!» в адрес Пиквика — формулировка,невозможная в ранних переводах.В огороде копался какой-то рыжий парень.…—Эй, ты! — повторил мистер Пиквик.—Эй, ты! — отозвался парень.
(ДБ, т. 1, с. 101-102)В. Ранцов не решается ввести обращение на «вы» к огороднику, но и «ты» кажется емунеуместным, поэтому он избегает местоимения:В огороде работал рыжеволосый мужчина, к которому мистер Пиквик обратился свеселым возгласом:—Эй, кто там!…—Эй, кто там! — повторил мистер Пиквик.—Чего вам надо? — возразил рыжеволосый. (ВР, т. 1, с. 80)Наконец, М. Шишмарева выбирает обращение на «вы»:В огороде копался высокий рыжий парень.—Эй, вы, послушайте!…Послушайте! — повторил мистер Пиквик.Слушаю, - хладнокровно отозвался рыжйи парень. (55)Еще один пример того, как переводчики стремятся не допустить ассоциаций с русскимсельским бытом при переводе социальных терминов: если в ранних переводах женаогородника оказывалась «бабой», то все три переводчика 1890-х гг.
выбираютнейтральное «женщина»:A tall, bony woman—straight all the way down—in a coarse, blue pelisse, with the waist aninch or two below her arm-pits, responded to the call.316Высокая, сухопарая и как жердь прямая женщина в синем платье… (ДБ, т. 1, с. 102)…рослая, костлявая женщина, напоминавшая собою длинный чурбан, одетый в пальтоиз грубого сукна… (ВР, т. 1, с.
80)…высокая костлявая женщина, прямая и плоская, как доска, в платье из грубой синейткани (МШ, с. 55),Итак, переводы Диккенса, выполненные в 1890-е годы, носят на себе отпечатоклитературной репутации классика — репутации, которая предполагает почтительноеотношение к тексту и признание его вневременной ценности, с одной стороны, ипринадлежность этого текста образцовому, но все-таки прошлому, отсутствие егонепосредственной актуальности для литературной системы, с другой.На уровне полноты и точности пиетет переводчиков к классическому текстувыражается в значительном повышении формальной точности перевода, в сокращенииколичества пропусков, замен и дополнений в переводе (по сравнению с переводомВведенского), в стремлении переводчиков устранить отступления и ошибки Введенского,как те, что вызваны торопливостью или незнанием языка, так и те, что связаны створческим переосмыслением текста.
Очевидно, что переводчики или, как минимум, ихиздатели, ставили себе задачей сделать перевод, который будет более близким не толькосмыслу, но и букве оригинала, чем перевод Введенского; успешность выполнения этойзадачи, однако, различается — Шишмарева сохраняет наиболее высокую точность, приэтом не отклоняясь от объема оригинала, анонимный переводчик Суворина нередконебрежен и, исправляя одни неточности, допускает другие, Ранцов же, стремясь кмаксимально полному сохранению смысла и структуры диккенсовских фраз, регулярнораспространяет текст и порой сам не уступает в обилии русизмов и просторечиякритикуемому им Введенскому.
Разумеется, нельзя отрицать роль индивидуальноготаланта и добросовестности переводчиков в достигнутом ими результате; однако очевиднаи общность выбранной ими стратегии повышения точности.На стратегии передачи стилистических особенностей также отразилась литературнаярепутация Диккенса как классика. Ряд стилевых приемов Диккенса (такие какюмористическиедиалоги-сценки,ирония,необычныесравнения,комическаявысокопарность, шутки-уэллеризмы и языковая игра) воссоздаются с высокой степеньюформальной точности, характерной для перевода классических текстов. При этом те317особенности стиля и юмора Диккенса, которые некогда побуждали Введенского ктворческимэкспериментамсловотворчества,гоголевскуюбогатогопрозу,(использованиепросторечногокомпенсациявнутреннейлексическогонепереводимойрифмы,пласта,языковойанафоры,стилизацииигрыподэпизодами,построенными самим переводчиком по аналогичному принципу), в переводах конца XIXвека переданы гораздо более формально, а порой даже буквально; переводчикивоздерживаются от творческих отступлений от оригинала, даже если им приходитсяприбегать к прямому цитированию оригинала или, напротив, адаптации и к ослаблениюнепосредственного юмористического эффекта.
Это связано с тем, что статус классика,обязывая к точности, не предполагает непосредственной актуальности автора длялитературного процесса и побуждает скорее к бережному сохранению формы, чем ксотворчеству и эксперименту.Наконец, наиболее «орнаментальные», отклоняющиеся от нормы нейтральноголитературного языка стилистические приемы — комически-абсурдный диккенсовскийповтор, своеобразную ритмическую организацию текста и наиболее неожиданые и/илиабсурдныеизсравненийиметафор — переводчики1890-х гг.последовательносглаживают, заменяют более нейтральными по смыслу и форме фразами.
Вероятно,ценность «Пиквика» как образца выразительного, но при этом правильного, модельноголитературного стиля (вспомним, что, по мнению критиков и педагогов этой эпохи,прочесть Диккенса должен каждый, кто хочет стать образованным человеком, — одна изключевых функций классики, функция воспитания и социальной идентификации!) дляпереводчиков стоит выше, чем ценность яркой стилевой странности Диккенса. Рольклассика предполагает роль образца и одновременно — подчинение норме; в каком-тосмысле классик сам становится воплощением этой нормы, языковой, стилистической илиобразной408. Поэтому там, где Диккенс играет на прямом нарушении канонов хорошегописьма (нарочитые повторы, причудливые образы, страницы, написанные на фонетическинеправильном просторечном говоре кокни), переводчики примерно в половине случаев408«Включение текста в литературный канон часто воспринимается как способ нормализации необычного,причудливого, чуждого; противники литературной канонизации утверждают, что вхождение писателя впантеон классиков — это всегда свидетельство его подчинения известному контексту» // Canonicity is oftenseen as a normalizing agent for the anomalous, the aberrant, and the foreign, and anticanonists insist that a writer’sentry into the canon represents the subjugation of the work to knowable contexts.
— Ankhi Mukherjee. What Is aClassic? — Stanford university press, 2015318отходят от принципа формальной точности в пользу некой усредненной языковой истилевой нормы.Ряд аспектов диккенсовского текста, которые для Введенского и современной емукультурной ситуации были остро актуальными, для поздних переводчиков, по-видимому,непредставляетсамостоятельнойпроблемы.Таково,например,использованиепросторечия. Введенский, для которого демократический язык Диккенса являлсяценностью, созвучной ценностям отечественной литературы, тщательно воссоздавалпросторечие Диккенса, даже утрировал его, наслаждаясь возможностями этой недавнооткрытой области и приглашая к тому же читателей, подчеркивая в Диккенсе то, чтосближалоегосполюбившимсячитателюотечественнымноватором — Гоголем.Продолжая дело писателей натуральной школы во главе с Гоголем, Введенскийпереводчик творчески участвовал в разработке просторечного языкового пластапосредством словотворчества, богатой суффиксации и префиксации, ввода в литературуновых лексем и идиом, еще не освоенных ею в полной мере.
Диккенс для Введенскогобыл автором остро современным, находящимся на пике литературных экспериментовэпохи, побуждающим к сотворчеству, к выбору и проведению в жизнь последовательнойпереводческой стратегии. Для переводчиков конца XIX века просторечие у Диккенса непредставляет уже самостоятельной, дискуссионной проблемы. Поэтому мы не наблюдаемздесь единой, последовательной стратегии. Доля просторечной лексики, устныхсинтаксических конструкций и народных идиом в их переводах меньше, чем в переводеВведенского. Количество маркеров просторечия в переводах не превышает количестватаких же маркеров в оригинале, а порой и уступает ему, т. е. мы наблюдаем некоторуюнейтрализацию просторечия. Отчасти это связано с индивидуальными границамипросторечного словаря поздних переводчиков: в целом он значительно беднее, чем уВведенского, особенно в том, что касается экспрессивной лексики и словообразования.Однако даже у М.
Шишмаревой, чей просторечный арсенал наиболее богат, мынаблюдаем тенденцию к использованию идиоматичных, стершихся выражений и ксочетанию просторечия с нейтральным литературным, а не рваным сказовымсинтаксисом. Все это — следствия изменившейся литературной репутации Диккенса: онуже не «британский Гоголь», не предмет ожесточенных споров о границах допустимого всовременной литературе, а классик, достояние литературного прошлого, обладатель319образцового стиля и воплощение литературной нормы; поэтому стратегия передачипросторечия балансирует между достаточно близким его воспроизведением (общаятенденция к точности) и некоторым сглаживанием (стремление к языковой и стилевойнормативности).Не представляет самостоятельной проблемы для переводчиков 1890-х годов и передачанационально-культурной специфики «Пиквикского клуба».
В литературной репутацииДиккенса в эпоху Введенского был ярко выражен компонент «английский национальныйписатель»,аценностьлитературыкактворческогоотражениянациональнойповседневности, истории и культуры («народность») была новой и дискуссионной дляотечественной литературной системы. В конце же XIX века Диккенс становится в первуюочередь классиком мирового уровня, имеющим общечеловеческое значение; вопрос женациональной самобытности литературы вообще и Диккенса в частности, стольактуальный для формирующейся русской литературы середины XIX века, отходит навторой план.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
