157908 (767587), страница 2

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

В рамках антропологии обмен интерпретируется уже не как товарный обмен, а как обмен дарами, причем он выступает в качестве акта символического признания. При этом если товарный обмен фиксирует абстрактные отношения и стремится выступить генерализированной формой любого обмена, то дарение-и-отдаривание фиксирует конкретные отношения и ускользает от того, чтобы стать генерализованной формой обмена. Поскольку этот последний вид обмена касается областей социальной жизни, не затронутых или почти не затронутых рыночными отношениями, не может быть и речи о чем-то подобном эквивалентности между стоимостями и ценами. Эта эквивалентность сугубо относительна до тех пор, пока само существование рынка вообще не является ценностью или является ценностью лишь достаточно условной.

Само определение предмета, приносимого в дар, связано с тем, что этому предмету отказывается в возможности быть "товарным телом", — даруемым предметом становится как раз все не-товарное, все никоим образом не соотнесенное с товарностью. Соответственно, любой такой обмен сводится к символическому обмену. Эта редукция касается нескольких аспектов: во-первых, все социальные отношения начинают сводиться к символическим (магическим, мифологическим, архетипическим) отношениям, во-вторых, основным принципом социального существования делается потлач, который включает многообразные вида дарения и предполагает целую систему строго регламентированных ответных даров (фактически представляя собой более или менее изощренное вымогательство), в-третьих, истина служит всеобъемлющим выражением образа мысли того или иного этноса; в-четвертых, способ установления стоимостей совпадает с формами выявления ценностей; наконец, в-пятых, онтологическая проблематика поглощена проблематикой биологического производства.

Даруемая вещь оказывается потаенной в плену субстанциональности. Обмен дарами или, иначе говоря, дар-обмен нацелен на то, чтобы неустанно подтверждать подобную субстанциональность на то, чтобы удостоверять вещи в их субстанции и одновременно обнаруживать субстанции в их вещественности. Внерыночная природа этого дара-обмена (обмена дарами) требует анализа, далекого от политэкономического видения вещи, становящейся в рамках которого своеобразным сгустком отношений экономического производства. Подобный анализ и предлагается антропологами, исследующими природу потлача с точки зрения проблемы взаимного признания членами общества друг друга, предполагающего закрепление их социальных ролей, разграничение исполняемых ими функций и субординацию предписанных им статусов. Как отмечает немецкий антрополог Хайко Шрадер, "экономически каждый дар может рассматриваться как двухсторонняя сделка обмена товаров на услуги (например, невеста против богатства невесты; освобождение от кровной мести против товаров; кровные деньги; объединение против товаров и т. п.). С точки зрения социальных наук, дар-обмен имеет не только экономическую функцию. Основная цель такого обмена — установить или вновь подтвердить социальные связи индивидов или групп…" [9; с. 84]. Вместе с тем, если, следуя мысли Маркса, утвердившийся в обществе тип организации экономики "принимает форму" вещи, то форма ее субстанции целиком зависит от характера символических аспектов социальной структуры (социальных структур), от всего, что опирается на исполнение ритуалов, норм и правил, чье значение тем более символично, чем менее эти правила являются "писаными" правилами, чем меньше эти нормы придаются повсеместной огласке и чем меньше эти ритуалы оказываются кодифицированными. Социальное же значение подобного символизма заключается в его способности поддерживать солидарность, опекать взаимность, создавать и оберегать узы близости, — без чего немыслима ни любовь, ни дружба. Только в рамках обмена товарами — генерализованного обмена, фиксирующего абстрактные отношения, — труд превращается в товар и одновременно начинает служить меркой товарной стоимости. Только в рамках товарообмена труд начинает выступать субститутом всей социальной практики в целом, когда становление общества начинает восприниматься как продукт трудовой деятельности, а оно само видится проявлением структурирования "производительных сил". В рамках обмена дарами — обмена заведомо негенерализованного, фиксируются конкретные отношения, а знак равенства между вещью и товаром практически невозможен. Возможен лишь знак равенства между вещью и услугой. При этом субститутом социальной практики выступает магия, в контексте которой интерпретируется и общественное развитие и общественное устройство.

Если все, что подвергается экономическому обмену, словно бы призвано доказать свою относительность, то все, что включено в символический обмен (обмен дарами, дар-обмен), напротив, иногда даже слишком нарочито демонстрирует свою абсолютность. Любая даруемая вещь, или шире, любой предмет, вовлеченный в дарообмен, выступает не просто в качестве материальной (в понимании экономистов) собственности человека, который ее дарит, и не просто в качестве накопленного им достояния (капитала) — в некотором роде этот предмет представляет собой продолжение самого дарящего субъекта, этой вещи до известной степени свойственно быть своеобразным аналогом плоти и крови человека, приносящего дар. В своем знаменитом "Очерке о даре" М. Мосс особо отмечает, что даже покинутая дарителем вещь является в какой-то степени его частью. Полученный дар, таким образом, никогда не представляет собой некий пассивный, инертный объект. При этом абсолютным выступает любое явление, вовлекаемое в этот обмен и в то же время сразу же оказывающееся его измерением. Мосс перечисляет очень широкий круг "поставок", циркулирующих между различными квази-семейными социальными образованьями: племенами, фратриями, кланами. К числу даров может относиться пища, женщины и дети, имущество, жреческие услуги, талисманы и обереги, земля, помощь, ранги и саны, колдовские манипуляции, наконец, просто-напросто труд [9]. Однако каждый поставляемый предмет неповторим в своей универсальности. Как бы произвольно такого рода предметы не сочетались бы друг с другом в рамках того или иного архаического общества, исторически они возникают "в готовом виде" и с самого начала укладываются в некую законченную "тотальность". Это, в свою очередь, приводит к особому постоянству и даже к некой незыблемости структур общества, весь "смысл" существование которых в данном случае предстает целиком символическим: они оказываются символами, которые указывают сами на себя, символами символичности. Вместе с тем, реально данные структуры полностью сведены к тому, чтобы воплощать определенный способ организации символического обмена, подминающего под себя весь обмен как таковой. Любая из структур отличается от другой лишь тем, какая вещь служит поводом и одновременно ресурсом для обращения дарами. Количество предстает чем-то сугубо вторичным по сравнению с качеством, само по себе оно почти лишено качества. Субстанциональность вещей целиком и полностью находится в ведении символического. Утверждается всеобщность символического (магического, мифологического, архетипического) видения мира и всеобщий характер символической практики. Таким образом, утверждение М. Мосса о том, что приносимый дар как бы составляет часть человека, выступающего дарителем, имеет иную подоплеку, нежели казалось самому Моссу: архаика характеризуется особым значением символизма, когда он не просто закрепляется в обществе в качестве некой высшей действительности, но, по сути, воплощает собой действительность. Соответственно, именно символическое в первую очередь выступает "плотью" и "кровью" человека, которыми он делится в момент дара, именно символическое в первую очередь, если угодно, делается наиболее осязаемым элементом его натуры. Понять это можно, сделав достоянием изучения не столько реальность фетишизма, сопутствующего обмену дарами (дару-обмену), сколько в целом восприняв символический обмен как процесс фетишизации реальности. В архаических обществах реальность предстает во всей своей конкретности, она распадается на бесчисленные фрагменты, каждый из которых оказывается ее фетишем. Сама конкретность конкретного, сосредоточенная в Вещи, и есть фетиш, порождаемый символическим обменом. Эта конкретность конкретного и оказывается ее субстанцией. Однако субстанциональность вещей значима лишь в той мере, в какой важен для того или иного общества, в ту или иную историческую эпоху сам дар-обмен (обмен дарами). Распространению символического обмена соответствует господство ритуализированных форм действия и мышления, для которых характерны легкие переходы от мифического к физическому и физиологическому, и наоборот. Ритуализация существования выражает то, что, как мы уже видели, реальное начинает располагаться в самой сердцевине символического (в отличие от современных обществ, где скорее символическое располагается в сердцевине реального). Ритуал поддерживается и олицетворяется фигурами людей, выступающих носителями символической власти: правителями, жрецами, колдунами, вождями, шаманами etc., — всеми, кто владеет возможностью подтверждать символичность символов, материализуя идеи и обращая слово в дело2. Фетишизация реальности (подразумевающая фетишизм дара) может быть отнесена к числу социальных артефактов не с меньшим основанием, нежели производственно-экономический фетишизм (и являющийся его составной частью товарный фетишизм). Реальность, обращенная в фетиш, равно как и соответствующий процесс фетишизации, в первую очередь выступает чертой существования докапиталистических обществ, отмеченных сведением всех отношений к одному знаменателю — символическому обмену, в рамках которого обосновывается абсолютность абсолютного, и который предстает в глазах антрополога обменом ценностями.

Подобно тому, как возможность эквивалентного обмена стоимостями как бы удостоверялась самим наличием денег, возможность эквивалентного обмена ценностями словно бы поверяется наличием языка. Образцовым примером увязывания возможности произносить слова и возможности обменивать ценности является структуралистская антропология К. Леви-Строса. Леви-Строс задает вопрос: "Не следует ли искать первоначальный импульс, побудивший людей "обмениваться словами, в раздвоенном изображении, возникающем, в свою очередь, вследствие выполнения им символической функции с момента его возникновения?" И сам же отвечает на него: "Как только факт звучания начинает восприниматься в качестве немедленно предлагаемой ценности как для говорящего, так и для слушающего, он уже приобретает противоречивый характер, нейтрализация которого возможна только путем обмена взаимно дополнительными ценностями, к чему и сводится вся социальная жизнь" [10, с. 59]. Обмен ценностями фактически выступает в качестве обмена представлениями о полезности, воплощающими в рамках этого обмена субстанциональность вещи и нетленность истины. Эквивалентность представлений не менее призрачна, чем эквивалентность обмениваемых отношений. И аналогично тому, как допущение эквивалентности обмениваемых отношений оказывается формулой фетишизации экономического производства (с его ставкой на эффект и эффективность), допущение эквивалентности обмениваемых представлений о полезности оказывается формулой фетишизации символического производства (с его ставкой на взаимопонимание и коммуникацию). Если в первом случае плодом фетишизма становится труд, предстающий абстрактной формой любой человеческой деятельности, то во втором случае плодом фетишизма является деятельность, связанная с кодификацией, как главный символ человека и одновременно источник любой символизации (здесь берет начало видение человеческого существа как существа, отличающегося от всех остальных способностью мыслить и высказываться). В рамках этой деятельности любые связи в обществе не просто воплощают определенные коды, но создаются, поддерживаются и оберегаются в форме кодов. Леви-Строс также уделяет особое внимание подобному состоянию социальности, сопряженному с преобладанием институциональной истории над историей институализации, истории инкорпорированности над историей инкорпорирования. Исследуя матримониальные институты архаических обществ, и, в частности, выделяя проблему круговорота женщин между различными социальными общностями древности, он утверждает: "…необходимо рассматривать брачные правила и системы родства как некий язык, то есть как множество операций, обеспечивающих возможность общения между индивидами и группами индивидов. То обстоятельство, что "сообщение" в данном случае состоит из женщин группы, которые циркулируют между кланами, линиями или семьями (тогда как в языке слова группы циркулируют между индивидами), не препятствует тождеству рассматриваемого явления в обоих случаях" [10, с. 58]. Кодифицирующая деятельность (так же, как и трудовая практика) объединяет реальную и символическую функции. Правда, теперь "продуктом" выступает сама польза, а средством обоснования каких-либо продуктивных свойств избираются материальные воплощения полезного. В рамках экономического обмена полезность, пронизывающая собой все социальные отношения и служащая их всеобъемлющим принципом, наполнена содержанием, которое асимптотически приближается к тому, чтобы стать совершенно случайным и одновременно вводит Случайность в процесс общественного развития в качестве некой необходимой предпосылки. В рамках же символического обмена все наоборот: полезность не является повсеместно распространенным принципом и не пропитывает собой социальные отношения, — скорее можно говорить о том, что она возникает из местных условий и полностью сводится к демонстрации их специфических особенностей. Содержание полезности в своем формировании уже не связано с асимптотическим стремлением к абсолютной произвольности, напротив, это содержание формируется в рамках тяготения к тому, чтобы быть абсолютно необходимым и востребовать Необходимость в процессе становления общества в качестве некоего обязательного, но, в сущности, случайно найденного фактора3.

Вернемся к вопросу о взаимопроникновении реального и символического в рамках кодифицирующей деятельности. Это взаимопроникновение обеспечивается ценой своеобразного растворения, — но теперь уже не ценой растворения символического в реальном, как в случае с трудовой практикой, — а ценой растворения реального в символическом (что также приводит к смешению обоих понятий)4. Символическая деятельность, — связанная с дарением и отдариванием, — получает в антропологии двоякое истолкование. С одной стороны, это любая деятельность, связанная с выражением кодов, которые она запечатлевает собой, несет в себе и, главное, в буквальном смысле слова задействует. С другой стороны, это любая деятельность, опирающаяся на неукоснительное подчинение структуре и ее бережное поддержание. (Подобная двоякость интерпретации упирается в двойственность самого понятия правила, — равно как и понятий кода или структуры. Вопрос заключатся в том, чтобы определить сродни ли правила эксплицитным, — явным, сознательно избранным нормам, или, наоборот, родственны нормам имплицитным, — неявным и бессознательно исполняемым5.) В любом случае рассмотрение символической деятельности становится достоянием антропологического знания в рамках тенденции, являющейся противоположной по отношению к тенденции, способствовавшей превращению трудовой практики в предмет интереса экономики. Если труд начинает исследоваться в экономическом знании по мере все более последовательного разграничения потребительной стоимости и меновой стоимости, логики накопления и логики спекуляции, богатства и критериев его оценки, то символическая практика попадает в поле зрения антропологии как своеобразное свидетельство и одновременно едва ли не причина невозможности провести это разграничение до конца. Именно поэтому в тех случаях, когда экономисты подразумевают безусловность обмена, антропологи задаются вопросом о его условиях. Однако нередко за сами эти условия принимаются те модели, которые самими антропологами избираются в качестве объяснительных схем, в конечном счете обусловливающих саму возможность антропологического видения мира и неразрывно связанных с его возникновением. Отсюда возникает эффект плавного перетекания друг в друга сфер "эмпирического" и "трансцендентального", сфер, превращенных антропологией в подобие сообщающихся сосудов. Соединение "объективного анализа" и "жизненного материала", принимаемое М. Мерло-Понти [12; с. 91] за неотложную задачу антропологии, в действительности является призрачным идеалом, исходно довлеющим над ее развитием и маячащим в виде его иллюзорного ориентира. Это превосходно понимает М. Фуко, разоблачающий показное антропологическое прекраснодушие, обретающее выражение в образе человека, выступающего венцом биологической эволюции, или в образе человека труда, или, наконец, в образе человека, наделенного даром речи. "На самом деле все это более прозаично и менее высокоэтично: речь идет об эмпирико-критическом удвоении, посредством которого стремятся представить человека, укорененного в природе, обмене или речи, как обоснование его собственного конечного бытия. В этой-то Складке трансцендентальная функция пытается покрыть своей властной сетью инертное и серое пространство эмпиричности, а с другой стороны — сами эмпирические содержания одушевляются, мало-помалу расправляются и распрямляются и тут же подчиняются речи, которая разносит вдаль их трансцендентальные претензии. Таким образом, в этой самой Складке философия вновь погружается в сон — только уже не Догматизма, а Антропологии. Всякое эмпирическое познание, касающееся человека, становится полем возможного философствования, в котором должно обнаруживаться обоснование познания, его пределы и границы и, наконец, сама истина всякой истины. Антропологическая конфигурация современной философии предполагает удвоение догматизма, распространение его на два различных уровня, опирающихся друг на друга и одновременного ограничивающих друг друга: докритический анализ того, что есть человек по своей сути, становится аналитикой того, что вообще может быть дано человеческому опыту" [14; с. 361-362].

Статус ценностей в обществе зависит от степени его ритуализации социальных действий (олицетворяемой кодексами чести и воплощающейся в субординации почестей), то есть от роли, которую играет символическая практика: чем больше ритуализация, тем более значимы ценности и, наоборот, чем меньше ритуализация, тем менее они значимы. Одновременно с утратой влияния символической практики и ослаблением ритуалов происходит ценностная диффузия, которая в свою очередь подстегивает это ослабление. Прочность ритуальных устоев и сохранность ритуальных действий зиждется на ограничении подобной ценностной диффузии и дает о себе знать именно в таком ограничении. Если в обществе господствуют ритуалы, это указывает нам на то, что социальные структуры здесь скорее выражают себя как предписания, в которых нельзя усомниться и которые нельзя нарушить. Напротив, если ритуалы в обществе ослаблены, это служит симптомом того, что его структуры в большей степени являют себя просто как договорные обязательства, нередко дающие повод для сомнений и столь же нередко нарушаемые6.

Характеристики

Список файлов статьи